Максим еще больше повеселел. Весь день он что-то мурлыкал себе под нос, шутил, смеялся… Правда, его огорчило то, что рамка почернела и не было никакой краски в доме, чтобы освежить ее. Прежде Катерина Петровна не обращала внимания на эту рамку, а тут и сама подумала: «Черная, как на покойнике…» Она пообещала сыну, что закажет колхозному плотнику другую рамку. Он спросил, щуря глаза:
— Думаешь, что и я суеверный?
Но пока она готовила ужин, Максим ножом содрал черную краску на рамке. Мать сразу же заметила это, но ничего не сказала ему. А Максим все пошучивал…
Поправляя шапку на голове, он в последний раз заглянул в «фамильное» зеркало и сказал:
— Ты эту стеклянную вещь береги, мать. Как никак — наследство…
Он уезжал в приподнятом настроении. Софья, должно быть намеренно, включила электричество как раз в тот момент, когда он покидал дом, — комната внезапно озарилась светом. Максим торжественно произнес:
— Хорошее предзнаменование!
— Хватит, — строго сказала мать.
И он присмирел. Между тем Катерина Петровна подумала: «Пускай у тебя вся жизнь будет такая светлая».
Провожая сына, она сама правила конем. И радостно было ей сознавать, что в домах на главной улице приволжской деревни, по которой они ехали на станцию, впервые за многие месяцы стало светло, как в родных Сороках перед войной.
Снег падал и падал, выбеливая потемневшие от паровозного дыма сугробы., Анне Степановне нравилось, когда по утрам вся окрестность как бы оживала, залитая яркими лучами солнца. С вечера обычно все кажется будничным, неказистым, даже противным. Крыши домов серы, под ногами пепельного цвета слякоть; степь, пересеченная Турксибом, кажется угрюмой, дикой. Но стоит присыпать эту задымленную местность свежим снежком, и все сказочно преображается. Особенно хорошо здесь в солнечное утро, когда над белым покровом помолодевшей степи призрачно возникают очертания далеких гор…
Много раз в течение зимы, вокруг этой маленькой станции происходит смена снежного покрова. Потемневший снег остается под спудом, но и свежий быстро темнеет.
Анна Степановна невольно сравнивала его с простынями, которые ей приходилось стирать для общежития кондукторов и стрелочников. Не успевала она поменять белье, как оно тут же грязнилось. Железнодорожники просто не в состоянии были соблюдать чистоту — вокруг дым, угольная пыль, копоть…
Анне Степановне и свое белье приходилось стирать чуть ли не ежедневно. Она работала уборщицей, прачкой, а порой и носильщиком. Потела, пылилась… Да и не было у нее ничего лишнего: часть своих рубах перешила, сделав из них рубашки для малышей.
Поселилась она подле станции Кара-Курган в саманной избе; вместе с детьми терпела нужду, но переезжать в другое место не хотела. Здесь было веселее… Впрочем, не веселья она искала: ведь по Турксибу все время двигались не только товарные, но и пассажирские поезда. Анна Степановна жила надеждой, что когда-нибудь увидит в окне вагона знакомое лицо… Э, да что скрывать: она почему-то была уверена, что по этой дороге когда-нибудь проедет и ее Роман. Ведь все время в одну сторону едут раненые, в другую — выздоровевшие воины…
Да одного ли Романа ожидала она? Разве не могут оказаться на Турксибе Максим или Виктор? Они для нее были такими же родными, как и муж. Еще там, в Сороках, братья Романа называли ее своей сестрой…
Анна Степановна ни одного пассажирского состава не пропускала. И вообще она ходила домой только затем, чтобы немного отдохнуть да покормить малышей. В те дни, когда шел такой, как сегодня, обильный снег, она принималась за лопату. Вместе с другими железнодорожниками ей приходилось бороться против снежных заносов. Это был тяжкий труд… И все же… все же она радовалась, когда свежий снег покрывал потемневшую от дыма и угольной пыли диковатую местность…
А вот Клавдия жила, как в раю, — отдаленный от железной дороги поселок был похож на чистое украинское село. Над белыми крышами домов ослепительно сверкали складки заснеженных гор. И в домах было чисто, светло… Однако же Анна Степановна не завидовала Клавдии. Она наотрез отказалась переехать в «Красный путь», где так хорошо устроилась ее родственница.
Более того, она не хотела встречаться с Клавдией.
А ведь как они обе тосковали…
Анна Степановна жила во всех отношениях скверно: питаться приходилось чем бог пошлет; в избе бывало холодно, особенно в метель. Был такой момент в ее жизни, когда она, следуя примеру других железнодорожников, стащила несколько корявых веток саксаула, этого изумительного казахстанского топлива. Просто подошла к стоявшей в тупике платформе и, пользуясь тем, что она здесь «своя», сгребла немного саксаула на снег. Прикрыв добычу полами брезентового плаща, она спокойно отошла от платформы. И, право же, никто к ней не придрался бы… В ее воображении уже рисовалась заманчивая картина: она топит печь, а вокруг нее собрались малыши. Они отогреваются. Комната наполнена их радостным смехом…