Заметив, что я проснулся, Наташа бросилась ко мне и принялась целовать меня так, что трофейные очки полетели на землю. Я рассердился, попытался оттолкнуть ее. Но она продолжала целовать меня, а тетка Варвара смеялась, глядя на нас. (Я еще никогда не видел у тетки таких веселых глаз.)
Степа орал между тем:
— Вот чудак, он еще не проснулся! Слышишь, Андрей: Красная Армия пришла!
Никогда не забуду, как партизаны возвращались в Сороки. Впереди шел в порыжевшей, покрытой заплатами кожаной куртке Полевой-Трясило, за ним двигалась довольно стройная колонна. Стоило, однако, подойти им к селу, как ряды вдруг расстроились. Присоединившийся к партизанам Степа неожиданно запел дрожащим альтом:
Вслед за этим раздался чей-то высокий тенор:
Молодые партизаны, лихо вскрикивая и посвистывая, подхватили припев. Затем опять тенор запел:
Заметив меня в толпе, Полевой неожиданно помахал рукой. Нам не удалось поговорить в тот же день — о-и попал в такое «окружение», из которого не легко было вырваться. Колхозницы жаловались ему на свою нужду, дети плакали. Полевой одних утешал, другим что-то обещал; маленьких детей он прижимал к груди, сдерживая слезы. Когда годовалый ребенок протянул к нему свои тоненькие и бледные ручонки, он всхлипнул. Вспомнив его малышей, я и сам вынужден был протирать очки…
Нынче наши Сороки можно было сравнить с кладбищем. Плач слышался всюду, словно хоронили кого-то. Но сквозь скорбь в глазах многих людей проступала радость. Как бы там ни было, родные Сороки опять свободны. Нет ненавистных оккупантов! Все теперь зависит от нас самих. Не только Полевой, но и колхозницы говорили, глядя на руины: «Поднимемся». Это означало: «Восстановим наше село».
А оно в самом деле стало походить на кладбище. Там, где до войны стояли окруженные садами добротные хаты, будто огромные могилы горбились покрытые бурьяном землянки. И как надгробные памятники то тут, то там торчали оголенные дымоходы. Особенно страшным казалось село ночью, когда оно совсем затихало и слабый свет молодого месяца высвечивал дымоходы на пустырях. Но как хорошо становилось на душе, когда на рассвете горланил петух.
Полевой немедленно принялся за работу. Он был и председателем сельсовета, и руководителем колхоза, и парторгом. «Надо создавать твердь, — говорил он, добродушно пошучивая над богомольными старушками, которые, собрав в своих дворах иконы и пожитки, с надеждой глядели в небо. — А твердь в данный момент — Советская власть. От нее, от Советской власти, опять жизнь в гору пойдет».
Но он не только создавал «твердь», — я видел его то на крыше требовавшей ремонта вдовьей хаты, то у колодца, умышленно захламленного отступавшим врагом. Бывшим партизанам он поручил немедленно восстановить колхозный свинарник — первый «объект» общественного животноводства. При этом он говорил: «Текущий момент требует не разговоров, а конкретного дела. Пускай все видят, что колхоз возрождается…»
Несмотря на свою занятость, Полевой все же нашел минуту, чтобы дружески похлопать меня по плечу и сказать:
— Ну что ж, Андрей, теперь и ты можешь поступить в мой отряд. В настоящий момент мы без тебя никак не обойдемся. Никак. Тем более, что Стокоз, как тебе известно, сбежал…
— Эвакуировался, — поправил я.
— Нет, это было стихийное бегство. Ну, черт с ним. Мы тебе поручим учет труда в колхозе. Но помни: ты не только учетчик и счетовод, — ты и агитатор. Вразумляй людей, чтобы они в первую очередь колхозное хозяйство восстанавливали. От этого и личное благополучие зависит…
Он вдруг пожал мне руку:
— А за участие в партизанской борьбе против оккупантов выражаю тебе большевистское спасибо!
Я мог разреветься в эту минуту, но одно обстоятельство предотвратило такой позор: мне вдруг показалось, что руки у Полевого трясутся, как у дряхлого старика. Приглядевшись, я убедился, что его руки действительно трясутся. Нервная дрожь. Следствие контузии или ранения…
Я не спрашивал, отчего это. А сам он ничего не говорил о себе. Он прятал свои руки в карманы или старался ухватиться за что-нибудь. Больше всего они дрожали, когда им нечего было делать. Но он находил им работу…
Я тоже не бездельничал. Тяжело было сознавать, что нет ни матери, ни братьев и невесток… никого… Но душа радовалась. И не только потому, что в Сороки пришла мирная жизнь, — Полевой поднял во мне дух. Конечно, я далек от того, чтобы хвастаться своим партизанским прошлым, но ведь сам Полевой сказал, что и я боролся против оккупантов!
