Мне стало как-то легче. Поселившись в своей полуразрушенной хате, я уже не так ощущал одиночество. Нет, право же, жизнь хороша!
Каждое утро я спешил на станцию, с тревогой ожидая приезда матери. Ведь она знает, что Сороки уже освобождены.
Стоило мне увидеть выходящих из вагона людей, как сердце готово было разорваться от волнения. В каждой пожилой женщине я видел мать.
Однажды из товарного вагона вышли две женщины и мужчина. Они торопливо выгружали ящики, чемоданы. Пожилая женщина сняла платок, и ветер растрепал седые волосы. Я бросился к вагону, думая: откуда это у матери такие добротные чемоданы?
Но я ошибся: это была теща Клима Стокоза. Он благополучно вернулся в Сороки с женой и тещей. Меня поразила его поспешность. Подойдя к нему, я поздоровался. Он без особой радости сказал:
— Ого, значит, ты жив остался? А говорили: помер. Погиб, мол, геройской смертью. Я даже подумал: вот дурачина — надо ж было ему остаться в Сороках. Ты уж извини меня…
Он предложил мне курево и, кажется, рад был, что я отказался. Он был расторопным человеком — как-то сразу нашел и «носильщика» и повозку. Он деловито перевозил свои вещи в сохранившийся, несмотря на пожары, домик (повезло человеку!). У него во дворе сгорели только курятник и амбар, но это не очень огорчало Стокоза. Рассматривая свой двор, он говорил:
— Маленько пострадали, но черт с ним, с этим добром. Главное — жизнь, браток. Обо мне здесь тоже протрезвонили: вроде под бомбежку попал. Я ведь в самый последний момент «выковыривался»… И все же, как видишь, уцелел.
Я умышленно припугнул его:
— Фашисты еще могут налететь на Сороки.
Он рассмеялся:
— На кой черт им этот населенный пункт… в глубоком тылу. Тут даже скоплений поездов не бывает. Да и станция от моего домишки, слава богу, не так уж близко.
Он вдруг расхвастался:
— Думаешь, я без коровы вернулся? Ого, что я, идиот, чтобы в такое время без молока остаться?
— Ты корову малой скоростью отправил? — спросил я.
— Зачем малой? — Стокоз, кажется, не замечал моего насмешливого тона. — Надо быть дураком, чтобы корову везти черт знает откуда. Я продал ее. Вот она вся, голубушка. — Он похлопал себя по карману и продолжал: — Думаю в этих краях купить и корову и поросят… Ведь не все оккупанты сожрали.
Он в самом деле купил корову и поросенка. Через все село он гнал корову. Поросенок визжал, а Стокоз улыбался, покрикивая на него: «Чего ты? Может, недоволен, что немцам в борщ не попал?»
Потом оказалось, что у Стокоза двое поросят, — второго он обнаружил у себя во дворе.
Он покрыл свой домик камышом, затем расширил сарай. Однажды он встретил меня на станции и позвал к себе в гости.
— Все мамку ждешь? Эх, дурачина! Поседел весь, как бобер, а мальчишкой остался. Ну, давай по чарке выпьем. За то, что выжили.
Жена Стокоза видела, что я голоден, как бездомный щенок. Она улыбалась, предлагая закусывать ветчиной, консервами, колбасой. И жена и теща Стокоза смотрели на меня с жалостью. Стокоз продолжал откровенничать, показывая свои «трофеи».
Ему не давали покоя доходы одного вербовского бухгалтера, ставшего в дни войны попом.
— Прибыльная статья, — шутил Стокоз, понижая голос, — люди теперь столько поминок справляют… Может, и мне поступить на духовные курсы? Начихал бы я тогда на колхоз…
Я напомнил ему, что Анна Степановна не могла вовремя уехать из Сорок по его вине. Стокоз не давал мне говорить.
— Что ты лепечешь? Она дура набитая. Зачем лезла не в свое дело? Ну, мне, брат, некогда. Я у шурина яловку взял на полдня да свою впрягу, поеду за сеном на луг. Сена сколько хочешь в стогах стоит. Оккупанты не успели вывезти.
Он снова заговорил о жизни:
— Эх, главное — жизнь, Андрей! Я до последнего дня боялся. Но теперь, когда такие победы у нас, можно жить спокойно. Вот только сеном запастись надо, а то Сидор Захарыч приедет, так на все наложит запрет…
Когда он собрался выйти во двор, к нему с запиской от председателя сельсовета прибежал Степа. Стокоз долго читал нацарапанную карандашом записку, размышлял, поглядывая из окна на стоявшую у ворот корову шурина. Наконец сказал:
— Могу и не подчиняться Полевому. Подумаешь… Я его не избирал!
— Все равно, он начальник над всеми, — шмыгнув носом, авторитетно произнес Степа.
Я прибавил от себя:
— Полевого все село избирало.
— Пускай село и подчиняется ему, — возразил Стокоз. — А меня как избирателя он не касается. Меня не спрашивали, буду ли я за Полевого голосовать Может, я дам ему отвод? И что это за такая демократия?
— У нас Советская власть, — сказал Степа.
— Да помолчи ты, желторотый! — рассердился Стокоз.
Он, этот длинный, извивающийся ужом человек, и до войны похвалялся своей независимостью в суждениях, а теперь и вовсе никого не признавал. Но записка Полевого все же лишила его покоя. Он вновь ее перечитывал, кривя тонкие, сизые губы. Степа, беззастенчиво разглядывая привезенное Стокозом добро, проговорил:
— Демьян Мамалыга тоже супротив Советской власти пошел, так Полевой упек его. Арестовали…
