Он бросает ключи на столик в прихожей и собирается дать пять Деве Марии: еще один ритуал, к которому у него почти навязчивое пристрастие, но его рука повисает в воздухе. Девы Марии тоже нет. На столике ничего нет, кроме его ключей и кружевной салфетки цвета слоновой кости, на которой стояла Мария. Их что, ограбил какой-то чокнутый католик?
В гостиной он обнаруживает ту же картину. Со стены над камином исчезло распятие. Иисус, святой Патрик, святой Христофор, ангелы, церковные свечи, даже рождественские певчие и вертеп – все испарилось. Остались только лягушки, младенцы, Снупи и семейные фотографии. По мнению Джо, без всего этого религиозного хлама комната смотрится лучше, но он холодеет. Статуэтки и свечи ничего не значат для Джо, но для Роузи они значат многое.
Он продолжает осматривать гостиную, как место преступления. Гладильная доска Роузи разложена, но вилка утюга не воткнута в розетку, и чистое белье по-прежнему лежит мятой грудой в корзине на полу. Исчезнувший католический хлам, незаконченная глажка. Больше вроде ничего не пропало, но потом взгляд Джо падает на тумбу телевизора – вот она, последняя улика. Записей Опры тоже нет.
Роузи пошла вразнос.
– Роузи?
Он заходит в спальню – вот она, все еще в розовой пижаме, свернулась в позе эмбриона на кровати, лицо у нее красное и опухшее, глаза заплыли, темно-рыжие волосы в таком виде, словно она поет в рок-группе 80-х. Джо опускается на колени рядом с кроватью и опирается на матрас, как мальчишка, читающий молитву на ночь. Его лицо на одном уровне с ее лицом, всего в нескольких дюймах. Он чувствует на носу ее легкое дыхание. От нее пахнет вином.
– Что случилось, любимая?
– Ничего.
Мадонна с младенцем Иисусом на руках исчезла с ее ночного столика. На ее месте стоят две бутылки шардоне и баночка из-под джема – пустые.
– Ты напилась.
– И?
– И? Времени десять утра.
– Мне похер.
– Похер, вот даже как?
– Да, – отвечает она, подначивая, чтобы он ее поправил.
Он и не подумает.
– А при чем тут все эти религиозные штуки?
– Я все упаковала.
– Зачем?
– Затем, что я больше не верю в Бога.
– Ясно.
– Не верю. Всё. Как, Джо? – спрашивает она, садясь на кровати, словно внезапно ожила.
У нее наготове речь, которая все утро уваривалась в вине, дожидаясь слушателя. Джо это видит по ее безумным зеленым глазам.
– Как верить? Как я могу верить в Бога, который такое сделал с нашей семьей? Мы хорошие люди, Джо.
– Знаю. Но с хорошими людьми каждый день случается что-то плохое.
– Ох, не вешай мне эту банальную лапшу! Я была готова, что ты умрешь.
– Спасибо, родная. Это так мило.
– Нет, ты же понимаешь, о чем я. Я с тобой столько раз ходила хоронить полицейских. Видела горе на лицах их жен. Я была готова стать одной из этих женщин с тех пор, как мне исполнилось двадцать.
Он понимает. На похоронах доходит быстро. Это не игра в бандитов. Это все всерьез. Иногда погибают хорошие парни. И когда полицейские теряют брата или сестру в синей форме, каждый, стоя по стойке смирно и отдавая последнюю дань офицеру в гробу, думает точно о том же.
«Это ведь запросто мог быть я».
– Все было в порядке, пока я молилась только за тебя, – говорит Роузи. – Я справлялась. Доктор Хэглер говорит, что болезнь развивается медленно, так что это вроде как хорошо, да? У нас еще есть время. Я молилась, чтобы Бог дал мне сил и благодати вынести все это, заботиться о тебе, быть благодарной за каждый день. Ты же знаешь, я всегда верила в то, что надо положиться на волю Господа.
Джо кивает.
– И потом, мы же ирландцы. Мы знаем, как выносить тяготы, от которых хребет ломается и душа рвется. Стойкость у нас в крови, твою мать.
Джо согласен. Они из сильной и крепкой породы, упрямой, как мул с запором, и они этим горды.
– А потом Джей Джей, а потом Меган… У них в крови и в мозгах эта чертова жуткая мутировавшая хрень, и они умрут раньше меня, Джо, и я так не могу. Не могу.
Это самый страшный кошмар матери, голос Роузи ломается под его безжалостным весом. Она плачет, и Джо не может найти слов, чтобы ее утешить. Он хочет погладить ее по голове, утереть слезы, потрепать по спине и обнять, но не доверяет своим рукам, не знает, сделают ли они то, что он намеревается. Он может ударить ее в лицо, слишком сильно сжать в объятиях, ткнуть в глаз или впиться ногтями ей в кожу, до крови. Он знает, что может, потому что так уже бывало. Словно центр управления движением в его мозгу захватила банда непослушных подростков, и теперь они сидят там и хохочут, как маньяки, наобум перещелкивая выключатели. Или, наоборот, сидят там, скрестив руки на груди, кто из упрямства, кто от лени отказываясь выполнять простые и вежливые просьбы Джо включить правильную моторную последовательность для объятий. Поэтому он подавляет желание прикоснуться к Роузи, и она плачет рядом с ним в одиночестве.
– Я вспоминаю те поминальные службы, их красивые лица, их тела в гробах, и то, как их зарыли в землю, и я не хочу ни минуты жить на земле, зная, что двое моих детей похоронены под ней.
– Тише, родная, не думай об этом.
