Пальмиери. Лишнее рассказывать, как мы встретились с Розалией. Это случилось через несколько месяцев после вашего заточения. Я узнал ее в горе, в бедности, покинутую родными. Ее положение меня тронуло, и я решился помочь ей. Я сам был в несчастии, недавно я потерял жену и дочь Эмму. Я был не в таком положении, чтоб думать о любви, но, признаюсь вам, если б Розалия была свободна, я бы женился на ней, чтоб дать ей положение в обществе. К несчастию, она была скована с вами… С чувством сожаения глядел я на Аду, — она была несколько похожа на Эмму и День ото дня привязывалась ко мне, быть может и оттого, что я ласкал ее. Вскоре я убедился, что Ада была одна из тех нежных, болезненных, нервных натур, для которых всякие сильные впечатления и радости и горя равно губительны. Я думал: «Бедная малютка! Когда ты вырастешь, ты спросишь об отце. Что тебе ответит мать твоя? Что тебе скажут чужие? Увы! постоянная мысль будет портить каждую твою радость, каждое чувство, прерывать твой сон; а позже, когда душа запросит любви, кто ответит тебе любовью?.. Кто даст свое имя дочери преступника?» Я начал думать, как помочь ей, и однажды сказал Розалии: «Вы добрая мать; если хотите, я заставлю общество уважать Розалию. Если я не могу восстановить вашего положения, я могу сделать это для дочери, — могу дать ей беспорочное имя, — свое имя. Я буду думать, что моя дочь не умирала, и в вашей Аде буду обнимать свою Эмму». Так и сделалось — теперь судите меня!
Коррадо. Без сомнения, все это благородно… и тем более, если вы не ждали награды…
Пальмиери. Ждал от вас.
Коррадо. От меня? Но я скажу вам, что доброе дело теряет всю свою цену, когда нарушается чужое право. Синьор! У этой девочки был отец.
Пальмиери. Извините, я никак не могу убедиться в этом; я не знаю разницы между вечным заключением и могилою. Во всяком случае, если я даже и нарушил чужое право, то с добрым намерением; если я сделал проступок, то благородный.
Коррадо. Который вы и загладите, как сами сказали.
Пальмиери. Слова мои относились к вашим проступкам, которые важней моих, — искупить их ваша обязанность. Розалия, ваша жертва, подает вам высокий пример твердости. Чтобы скрыть обман, чтобы уверить всех, что моя Эмма жива, Розалия должна была отказаться от прав и радостей матери.
Коррадо. Розалия отказалась? Но вы понимаете, что я не могу и не хочу отказываться.
Пальмиери. Вы откажетесь — это необходимо.
Коррадо. Необходимо?
Пальмиери. Как же иначе? Я не знаю, где вы найдете слов для разговора с этим нежным, робким созданием. Что вы ей скажете? Честный человек, которого ты уважаешь и так горячо любишь, не отец твой; твой отец я, — я убил твоего родного дядю; я протягиваю к тебе руки, израненные кандалами, — я не прощен, я бежал, — каждый день, каждый час меня могут схватить и отправить в тюрьму, я твой отец. Если ты умрешь от жалости, от горя, мне нужды нет, — только бы обнять тебя.
Коррадо. О, ради бога, молчите!
Пальмиери. Я буду молчать, лишь бы заговорило ваше сердце.
Коррадо. Вы его истерзали и хотите, чтоб оно заговорило.
Пальмиери. В таком случае кончим разговор. (
Коррадо. Что это значит?
Пальмиери. Вы увидите. Я исполнил долг мой — исполняйте свой. Судите, милуйте, казните — все, что вам угодно. Вы хотите разрушить весь мой труд? Вы имеете на то право; я его не оспариваю. Я признаю за вами право убить вашу дочь. Смотрите, она идет; бедная, великодушная мать ведет ее на ваш суд.
Коррадо. Ах! (
Пальмиери. Будьте тверже! Одним словом вы можете убить два сердца.
Коррадо. Что за мука!
Эмма (
Пальмиери. Мне нужно кой-что сказать тебе… но я заговорился с этим человеком…
Эмма (
Пальмиери. Разве ты его боишься?
Эмма. Очень боюсь. Я уж его раз видела, и Розалий насилу спасла меня от него. Коррадо. Но тогда я…
Розалия не сводит глаз с Коррадо.
Эмма. Что я вам тогда сделала? Представь, папа, он говорил, что меня должно звать не Эммой, а Адой…
Коррадо. Потому что… (
Эмма. Потому что так зовут вашу дочь, так каждую девушку и звать Адою?.. Хотел обнять меня, хотел, чтоб я называла его отцом…
Пальмиери. А ты не хочешь, чтоб он был твоим отцом?
