Семья преступника полностью

Дон Фернандо. Обдумайте дело, монсиньор! Розалия не заслуживает подобного обращения; я ее давно знаю: она была добрая, честная… и если б не это несчастное замужество…

Монсиньор (с удивлением). Она замужем?.. Тем хуже… или нет, тем лучше! Где ее муж?

Дон Фернандо. Я не знаю.

Монсиньор. Они разошлись?

Дон Фернандо. Она не виновата.

Монсиньор. Всегда виновата жена.

Дон Фернандо. Не вдруг решайте, нужно разобрать.

Монсиньор. В делах брака мы не разбираем.

Дон Фернандо. И бываете несправедливы.

Монсиньор (строго). Что?

Дон Фернандо. То есть…

Монсиньор. Но все-таки я благодарю тебя за известие.

Дон Фернандо (в сторону). Думал помочь, а вышло хуже.

Входит Агата.

Монсиньор, дон Фернандо и Агата.

Монсиньор. Что, вернулся этот синьор?

Агата. Уж порядочно-таки, да позамешкался в саду с букетом цветов. Нельзя же, подарок от… от дочки. Нежности по этому случаю, потом, само собой разумеется, любезности, улыбочки синьоре… гувернантке.

Дон Фернандо (про себя). Эка проклятая!..

Монсиньор. Сделает он мне честь принять меня?

Агата. Он пошел в библиотеку и просит монсиньора подождать минуту.

Дон Фернандо. Хорошо. С каким удовольствием я увижу его!

Монсиньор. Но только не сейчас: мне нужно говорить с ним без свидетелей.

Дон Фернандо. Но я…

Монсиньор. Приказывать тебе нужно?

Дон Фернандо. Я уйду. (Уходит.)

Монсиньор (важно). Есть что-нибудь новое?

Агата. Нет. Но относительно девочки я верно знаю, что…

Монсиньор. Об ней я знаю все, что нужно. Ступай!

Агата целует его руку.

Завтра я буду ждать тебя.

Агата. Непременно, монсиньор. (Уходит.)

Монсиньор. Теперь, если господину философу угодно будет вступить со мной в словопрение, я готов.

Входит Пальмиери.

Пальмиери и монсиньор.

Пальмиери. Монсиньор, прошу извинить меня, что я заставил вас дожидаться, но…

Монсиньор. Я сам должен извиниться перед вами, что своим визитом отрываю от семейных радостей, от философских размышлений… Поверьте, что без причины…

Пальмиери. Зачем бы вы ни пожаловали, монсиньор, прошу вас садиться.

Монсиньор. Благодарю вас. (Садятся.) Нас никто не слышит?

Пальмиери. Никто.

Монсиньор. Дело, о котором я буду говорить с вами, слишком важно.

Пальмиери. Я готов выслушать вас с таким же терпением, как и всегда.

Монсиньор. Чтоб не злоупотреблять вашим терпением, я оставляю всякие околичности и приступаю прямо к делу.

Пальмиери. Премного обяжете.

Монсиньор. Я пришел поговорить с вами об этой известной женщине…

Пальмиери. Кто эта известная женщина?

Монсиньор. Гм… Розалия.

Пальмиери. Разговор не новый, но всегда приятный.

Монсиньор. На этот раз он приятен не будет. Ей необходимо удалиться не только из вашего дома, но даже из этого округа.

Пальмиери. Для чего, монсиньор?

Монсиньор. Я не желал бы объясняться более.

Пальмиери. В таком случае наш разговор будет короток. Вы считаете меня философом; а для философа первое дело — искать причины вещей и явлений. Я не нахожу никаких разумных оснований для той необходимости, о которой вы говорите. Розалия честная женщина, живет в доме честного человека, она гувернантка моей дочери, и довольно.

Монсиньор. Вашей дочери…

Пальмиери. Вы сомневаетесь, монсиньор?

Монсиньор. Нет. Я боюсь только, что эта девочка не та, которая родилась у вас и которую я имел честь крестить.

Пальмиери. Как же это так?

Монсиньор. Я думаю, что ребенок, настоящая Эмма, умерла в Катании, через несколько месяцев после вашего приезда в этот город.

Пальмиери. Вам сказали неправду.

Монсиньор. Ничего не может быть справедливей этого. Сегодня утром я получил от аббата Бенедиктинов: свидетельство об ее смерти, — я требовал его на всякий случай и имею честь представить вам. (Подает ему лист.) Ничего, возьмите, возьмите, полюбуйтесь на досуге, — у меня другое есть. Вы видите, что я хоть и не философ, а тоже доискиваюсь причин вещей и явлений.

Пальмиери. Да, когда это нужно для того, чтоб вредить другим, я это вижу, вижу также, что вы занимаетесь моими делами больше, чем следует.

Монсиньор. Может ли быть посторонним делом то, что тревожит совесть моей паствы?

Пальмиери. Какая тревожная совесть!

Монсиньор. Итак, жена ваша умерла, на другой вы не женаты, значит вторая Эмма незаконная.

Пальмиери. Я мог бы разубедить вас в этом… Но в своих поступках, монсиньор, я никому не даю отчета, кроме своей совести. Законная дочь Эмма или незаконная, это нисколько не доказывает, чтобы Розалия была ее матерью.