Монсиньор. Не доказывает, но заставляет подозревать.
Пальмиери. Подозревают только дурные люди.
Монсиньор. Но по крайней мере вот что не подвержено сомнению: Розалия замужем, живет врозь с мужем и, следовательно… Видите, доктор, что я знаю и это.
Пальмиери. Вижу, вижу.
Монсиньор. Эта женщина живет у вас, разойдясь с собственным мужем…
Пальмиери. Разойдясь — это неоспоримо. Но по какой причине, знаете ли, монсиньор?
Монсиньор. Нет.
Пальмиери. А еще судите и осуждаете.
Монсиньор. Пусть она возвратится…
Пальмиери. Куда?
Монсиньор. К мужу.
Пальмиери. В неаполитанские казематы?
Монсиньор. Как?
Пальмиери. Четырнадцать лет, как он осужден и заключен.
Монсиньор. Осужден!.. Ах, боже мой! И она, вместо того чтоб оплакивать мужа…
Пальмиери. Что же она делает?
Монсиньор. Не знаю.
Пальмиери. А я знаю… Положение ее ужасно: она ни в чем не виновата, а между тем осуждена страдать.
Монсиньор. Кто ж виноват?
Пальмиери. Триентское законоположение. Муж лишен всех человеческих прав, осужден на вечное заключение — это то же, что смерть, смерть гражданская, политическая. И жена не может располагать собой, не может выйти замуж…
Монсиньор. Этот закон свят.
Пальмиери. Не верю.
Монсиньор. Вы говорите нечестиво.
Пальмиери. Не слушайте!
Монсиньор (
Пальмиери. Мое решение, монсиньор, следующее: никто не вправе испытывать мою душу, разыскивать мои сердечные привязанности, мое семейство; Розалия несчастна, обижена законом, отвержена обществом, оклеветана ханжами, я ей дал честное и покойное убежище, и никто в мире не принудит меня, ни советами, ни доносами, ни угрозами, отказаться от доброго дела, которое я считаю своим долгом.
Монсиньор. Мы еще посмотрим.
Пальмиери. Сколько вам угодно. Имеете еще что-нибудь сообщить мне?
Монсиньор. Нет.
Пальмиери. Тем лучше.
Бедная Розалия! Удалить ее! Разлучить ее с ее дочерью! О нет! Она не переживет этого горя.
Монсиньор. В тюрьме?.. За какое преступление?.. Я узнаю. Это открытие очень важно, оно придает новую таинственность положению Розалии… Я должен удалить ее отсюда по многим причинам. Глупо я сделал… Я слишком ясно дал ей понять мои намерения… Я обнаружил перед ней свою слабость… Она может огласить ее, а я этого совсем не желаю… Свидетелей и обличителей надо убирать подальше… С удалением Розалии весь скандал падет на доктора, — тем лучше, жалеть его нечего, а пример показать надобно. А! Вот новая мысль! Если бы этот… муж ее не сидел на цепи? Если б можно было вызвать его, как страшный призрак, как грозного судью над женой, которая покоится в объятиях другого… Без сомнения, этот буйный каторжник будет для нее страшнее инквизиции. Мысль удивительная, и, кто знает, может быть, мне ее удастся привести в исполнение!.. У меня такие связи в Неаполе, что… духовник королевы… надо будет обдумать ночью…
Гаэтано (
Монсиньор. И тебя также, Гаэтано.
Гаэтано. Позвольте доложить: какой-то неизвестный человек зашел к нам.
Монсиньор. В такую пору?.. Ты спрашивал его, кто он?
Гаэтано. Сейчас же расспросил. Сначала, признаться сказать, этот странник, да еще к ночи-то, показался мне очень сомнительным; да и рассмотреть-то его было трудно; лежит, съежившись, у самой колонны. Когда он услыхал, что я иду, вздрогнул, вскочил и стал озираться, — видно испугался. Ну, думаю, не очень страшно, и стал его расспрашивать. Пробормотал он мне что-то, да и голос у него дрожит; только можно было понять, что он опоздал в дороге, заблудился в горах и желает видеть монсиньора, чтоб попросить пристанища не надолго.
Монсиньор. В этом никому не отказывают… но в наших горах бродят бандиты.
Гаэтано. У него, кажется, нет оружия, разве спрятано.
Монсиньор. Как одет он?
Гаэтано. Почти так, как наши горные жители. Широкие сапоги, длинный плащ и калабрийская шляпа, и все это очень поношено. Ростом высок, лицо смуглое, испитое, глаза быстрые, борода всклокоченная, длинная…
Монсиньор. А как летами?
