Он сидел в маленькой комнатушке с Кузьмой Степановичем. Перед ними стояла сковородка с остывшей, нетронутой яичницей. По лицам обоих Катерина Федосеевна увидела, что они чем-то очень озабочены.
— Вот, сваха, дело какое, — сказал Кузьма Степанович, задумчиво потирая пальцами выпуклый блестящий лоб. — Надо вашему Сашку́ в лес идти.
— Одному?
— Больше некому. Одному и аккуратней…
— Не препятствуй, Катря, — поддержал Кузьма. — Надо вот как!
Он выразительно провел ребром ладони по заросшему курчавым волосом кадыку.
— Боязно… Малый, — со вздохом сказала Катерина Федосеевна.
Вечером Кузьма Степанович, вручая Сашку запечатанный конверт, адресованный командиру партизанского отряда товарищу Б., спросил:
— Куда положишь?
— В шапку. Или под стельку в чобот.
— Не годится. Намокнет. Идти тебе далеко…
Бумажку зашили в подкладку пальтишка.
— Ну, а если тебе кто встретится? — проверял Девятко. — Что ты будешь говорить?
— Иду, мол, до дядька Кузьмы… Разъезд около леса.
— Зачем?
Сашко́ морщил лоб, с минуту раздумывал.
— Тетка, мол, штанцы должна скроить. Старые у меня лезут… Вот…
— Это можно.
У Сашка́ вдруг заблестели глаза, и он заговорщицким шепотом спросил:
— Дядько Кузьма Степанович… А пистолет можно взять с собой?
— Какой еще пистолет?! Ты что, хлопец?! Эй!
— Я достану. А то вдруг зверюга какая нападет?
— И думать перестань… Откуда у тебя может быть пистолет? Ты, сынок, этими цацками не балуйся…
Кузьма Степанович встревожился не на шутку: бес его знает, что выдумал чертенок! Еще в самом деле стащит где-нибудь оружие, заварит такую кашу, что не расхлебаешь.
А Сашко́, слушая его гневный голос, испытывал большое разочарование: у него с Колькой Боженко давно было припасено оружие — новенький немецкий автомат, забытый одной из проходивших через село частей. Хорошо, хоть не брякнул об этом при Девятко.
…На следующее утро, когда солнце уже взошло, мать проводила его в дорогу.
Сашко́ видел, как соседней улицей проехали за дровами в лес солдаты и полицаи на высоких повозках. Он постоял и пошел в другую сторону.
Под плетнями, в выемках и буераках еще лежал грязный твердый снег, а по обочинам в колеях струилась талая вода, земля раскисла. Идти было трудно, и Сашко́ невесело думал о том, что к партизанскому лагерю он доберется только в темноте, — смеркалось рано. А вечером одному в лесу было страшно, хотя об этом он никому бы не сознался.
Миновав столб с надписью на дощечке «Заборонена зона»[26], мальчик уверенно свернул с просеки на глухую тропу. Несколько дней назад здесь его вел батько.
Между деревьями еще громоздились сугробы, но они уже оседали, вокруг стволов образовались лунки, капли с ветвей изрешетили усыпанный хвоей наст. Дул влажный, мягкий ветер. Под ногами чавкал напитанный водой снег, смешанный с опавшими листьями. Сашко́ шел, прислушиваясь к лесным шорохам, к журчавшему где-то неподалеку ручейку. Взгляд его невольно задерживался то на каких-то петлистых следах, отпечатавшихся на сугробах, то на грачах, уже прилетевших и хлопочущих в верхушках кленов и дубов.
Было бы интересно шагать вот так по огромному и немножко загадочному лесу, если бы не намокли сапоги и не стали зябнуть ноги.
«Пойду быстрей, еще жарко станет», — утешал себя Сашко́, Километра через три тропинка исчезла, и мальчик свернул к виднеющейся за деревьями дороге. Но тут слух его вдруг различил голоса, скрип колес.
Сашко́ притаился за кустом орешника, уткнулся головой в мокрую листву. Голоса приближались, становились все явственней, и он прижался к земле. Среди других он различил хриплый голос Павки Сычика.
— …Было б здоровье у меня трошки получше… — донесся обрывок разговора, заглушенного стуком удалявшихся повозок.
Сашко́ продрог, ему очень хотелось вернуться домой. Но, вспомнив о бумажке, о возможности снова увидеть батька и веселых, добродушных партизан, которые прошлый раз наперебой кормили его горячей кашей, он поднялся, стряхнул пальтишко и пошел дальше.
Невдалеке уже виднелась развилка дорог, там надо было идти влево. Раздумывая над тем, зачем Сычик разъезжает по лесу и почему он жалуется на здоровье, Сашко́ прошел еще немного.
— А ну, стой-ка, пацан! — окликнули его.
Сашко́ вздрогнул от неожиданности и шарахнулся в сторону от дерева, из-за которого раздался голос.
На дорогу вышел, опираясь на палку и похрустывая валежником, высокий старик.
Сашко́ съежился. В старике он сразу опознал лесника-объездчика. Сашко́ не раз видел его в селе около «сельуправы», со старостой Малынцом. Вот будет дело, если старик заберет его и поведет к старосте!
Объездчик, шурша серым брезентовым плащом, надетым поверх ватника и низко подпоясанным ремнем, приблизился и строго разглядывал мальчика. Глаза у него были черные, как у цыган, которые в позапрошлое лето стояли возле Чистой Криницы, и под его сверлящим взглядом Сашко́ почувствовал себя очень неважно.
— Ты чей? — спросил объездчик, сдвинув реденькие взлохмаченные брови.
