Пришли за ним солдаты и полицаи около полуночи, когда он уже разделся и лежал в кровати.
— В «сельуправу» вас, пан Девятко, кличут, — объявил Сычик.
— Оденусь и приду, — сказал он, поглядев на толпившихся в сенцах солдат.
— Давай, давай! — повысил голос Сычик. — Нечего вылеживаться.
Кузьма Степанович неторопливо поднялся, подумав, и пул к боковой комнатке.
— Куда?
— Не кричи. Пиджак и штаны возьму.
Сычик намеревался последовать за ним, но Девятко быстро прикрыл за собой дверь, набросил крючок. Услышав, как гукнуло в комнате окно, Сычик рванулся к выходу.
— В сад! — крикнул он солдатам, на ходу срывая с плеча карабин.
Пелагея Исидоровна, цепенея от страха, слушала топот ног за хатой, треск ветвей, громкие крики полицаев.
Через несколько минут Сычик, хрипло отдуваясь и прикладывая к рассеченной щеке листок лопуха, ввалился обратно в хату, крикнул хозяйке со злостью:
— Давай одежу! Стоишь, раскрылилась… — И торжествующе добавил: — Поймали голубя…
Он сам вынес пиджак и шаровары Кузьмы Степановича во двор, потом с другим полицаем и двумя солдатами принялся обыскивать хату. Ушел через час, ничего не найдя, но прихватив кое-что из сундука.
В «сельуправе» тем временем учиняли допрос задержанным. Среди арестованных был шестнадцатилетний подросток Миша Тягнибеда, племянник казненного полевода. Кто-то из полицаев случайно заметил на его пальцах следы дегтя.
Паренек держался мужественно. Его избивали всю ночь, с короткими передышками, а он твердил одно: «Ничего на амбаре не писал, никто этого не поручал, мазал к воскресенью сапоги». Смазанных дегтем сапог у него не оказалось. На заре гестаповцы швырнули его, полуживого, в заброшенный колодец на участке огородной бригады.
Туда же бросили еще кого-то полуживым. Женщины, проходившие утром мимо, видели около колодца часового и слышали глухие стоны.
Обо всем этом Александра Семеновна знала, хотя последние сутки дежурила в лазарете безвыходно.
Утром Катерина Федосеевна встретила ее со слезами:
— Что ж это, Шурочка, делается? И детей малых казнят и хворых не жалеют…. Свата нашего Кузьму Степановича — слыхала? — тоже забрали…
— Знаю, мама.
— Что ж это будет, доченька? — тихо запричитала Катерина Федосеевна, обычно сдержанная на жалобы. — Это ж все село могут изничтожить.
Александра Семеновна сидела на лавке с одеревенелым лицом и напряженно думала. Она обязана была продолжать подпольную работу, но не знала, что надо делать, с кем связаться.
— Ложись, доню, поспи, — сказала Катерина Федосеевна. — Ты зеленая, аж светишься вся…
Александра Семеновна прилегла.
— Сашка́ никуда со двора не отпускайте, — сказала она, отворачиваясь к стенке.
Катерина Федосеевна еще с утра решила пойти навестить Пелагею Исидоровну. Она тихонько сложила в шкафчик перемытую посуду, подмела пол и только что хотела позвать со двора Сашка́, как в дверях показалась Христинья.
— Одни, тетка Катря? — спросила она. — Заходи, заходи!
Христинья, и прежде отличавшаяся чрезмерной худобой, сейчас выглядела совсем страшно. После того как она проводила на фронт мужа и на ее попечении остались престарелая свекровь и двое маленьких детей, ей пришлось очень туго. Но держалась она гордо, жалоб от нее никто не слышал. Помощь, которую оказывали ей друзья Федора Лихолита, она принимала только после долгих и настойчивых уговоров.
Войдя в коморку и покосившись на спящую Александру Семеновну, Христинья спросила у Катерины Федосеевны:
— Шура спит?
— Она… Что это на тебе лица нету?
— Степан, зять наш, пришел, — сообщила шепотом Христинья.
— Как пришел?
— Ночью… Убежал… Он в плену был. В лагере их держат, около разъезда.
— Как же он рискнул? — ужаснулась Катерина Федосеевна. — Такое в селе творится…
— Он же не знал. Их начали в добровольцы писать, кто, мол, хочет. Одежду выдали, обувку. Степа получил, послали его и еще двоих воду возить с речки в лагерь этот ихний… Они охранника задушили — и по домам. Степа во всем немецком так и заявился.
— Про Ганю знает?
— Ну а как же! Он только в хату вошел… ночью… мы с бабкой перепугались… Как есть немец! А он стоит посреди хаты, темно… Мы не светили… «Кто дома?» — спрашивает. Вроде голос знакомый, да разве думалось? А он идет до кровати. Там бабка спала. Тихо так опять спрашивает: «Мамо, это вы? Или ты, Ганя?» Тут бабка как схватится…
— Сказали про Ганю? — глухо спросила Катерина Федосеевна.
— Сразу не поверил…. Потом, когда все узнал, долго сидел, молчал. «Ну, говорит, попомнят они меня!» Сказал, что в лес пойдет. Дуже жалковал, что оружия никакого у немцев не взял. «Пистолет, говорит, был, так товарищ себе забрал…» День этот переждет, а ночью стронется.
— Где ж он у вас переждет?
— Нашли ему закуточек.
— Ой, глядите! Шныряют эти барбосы по всем закуточкам.
— Дома не найдут… Абы по дороге, когда будет идти до леса, не нарвался.
— Вот беда ж ты какая! — загоревала вдруг Катерина Федосеевна. — Это мне и повидать его не доведется. Вечером ходить нельзя, днем еще хужей…
— А он спрашивал про вас, про дядька Остапа. Всем интересовался…
