— Садитесь… Я вам новости расскажу. — Он извлек из кармана сложенный номер «Голоса Богодаровщины», развернул. — Так вот, слухайте… Тут эта… диклорация…
— А что оно такое?
— Стой, не перебивай! Прочитаю — поймешь… — Малынец, сосредоточенно посапывая, разыскал в газете нужное место: — Вот… для восточных областей Украины. Подписал… этот… постой… От имени германского правительства подписана райхсминистром Розенбергом. Третьего июля тыща девятьсот сорок третьего года.
— Чего там он брешет?
— Но, но! Я тебе побрешу! Тут про частную собственность писано. Вся земля вам у чаственность переходит, как до революции. Бери, сей, паши… Без никаких колхозов, стало быть… — Малынец обежал глазами потупленные лица женщин. — Вы, дуры, вижу, не понимаете? Вам немцы землю в собственность дают, а вы молчите.
— Они что же, привезут нам землю из Германии? — с невинным видом спросила Степанида.
— Обратно дура!. А вот это что тебе? Плохая земля?
— Эта? Здо-орово! Она ж колхозная.
— Была колхозная, а теперь наша, крестьянская.
Варвара, загадочно поблескивая глазами сквозь щелочки желтого, под масть волосам, платка, звонко произнесла:
— Дядько Микифор… Извиняюсь, пан староста, можно вопрос задать?
— Подожди… Про землю все понятно?
— Понятно.
— Ну, давай вопрос.
— Что это у нас такая погода стоит тихая, в из Германии пишут, дожди да дожди… Гроза все время, аж земля трясется. Климат переменился или как?
Малынец дернулся.
— Ты агитацию не пущай! Я тебя насквозь вижу.
— При чем тут агитация? — возмутилась Варвара.
— Про погоду спрашивает, а вы сразу… агитация, заступились за нее женщины.
— Сказать ничего нельзя!
— Если неправильно что спросила, так вы поправьте, — поучала Варвара, — а не запугивайте. Мы до этого непривычные…
— А ну, тише! — прикрикнул Малынец.
— У меня был тоже вопрос, а теперь боюсь, — сказала Степанида. — Раз вы такой обидчивый.
— Давай твой вопрос, — разрешил Малынец снисходительно.
— А обижаться не будете?
— Чего мне на тебя обижаться? Сноха ты мне, что ль?
— Вы вот, когда в Германию наших дивчат и хлопчиков присоглашали, говорили: «Пускай едут, культуры набираются. С вилочек, ножичков будут есть», — говорили?
— Ну, говорил.
— А вот один парубок письмо прислал: «Передайте, пишет, что, когда вернемся домой, кой-кому этими вилочками глаза повыкалываем…»
Дерзость Степаниды была столь неожиданной, что женщины посмотрели на нее испуганно. Некоторые приглушенно прыснули.
Малынец хотел что-то сказать, но только раскрыл рот.
— Ему сумно[27], — пояснил кто-то явственным шепотом.
Сердито махнув рукой, староста поковылял к своей бедарке.
— А ну, давай вязать! — крикнул он, оглянувшись. — Расселись!
— Ой, дивчата, горя наживете себе, — сказала Пелагея Исидоровна, когда он отъехал. — Напишет в Богодаровку, что вы ему сделаете?
— Не напишет! — пренебрежительно сказала Варвара. — Все одним духом живут. Сидите, дивчата, мы зараз песню заспиваем.
— Тетка Палажка, — попросила Степанида, — заведите ту, про дивчат, что в Неметчине бедуют…
Девятко подперла щеку ладонью, неуверенно запела:
Женщины подхватили:
Низким и мягким, будто созданным для скорбных песен голосом Пелагея Исидоровна пела:
Бесхитростная, сложенная самими матерями песня плыла над пустынной, безрадостной степью, и лица женщин темнели, словно черная туча набрасывала на них свою тень…
Варвара порывисто стянула с головы платок и уткнулась лицом в жесткую солому: меньшая сестра ее погибла в Германии, выбросившись на ходу из поезда. Заплакала и Степанида. Два брата ее были угнаны в Неметчину.
Песня давно смолкла, женщины, наплакавшись, вытирали глаза, а Пелагея Исидоровна еще долго сидела на земле, беззвучно шевеля губами, уставив горестный взгляд в одну точку.
В обед она вместе с двумя другими женщинами собралась идти в село, но на бугре появилась вдруг фигурка Сашка́. Медленно ступая по дороге, он осторожно держал что-то в руке. Когда Сашко́ подошел ближе, Пелагея Исидоровна воскликнула:
— Боже ж ты мой! Обед несет!..
Сашко́ поставил чугунок, завязанный чистой тряпочкой, вынул из кармана ложку.
— Зачем же ты принес? — спросила Пелагея Исидоровна с ласковой улыбкой. — Я тебе ничего не говорила.
— Так вы же голодные?
— Сам в печь полез?
— А кто ж?
