Шляхова встала. Пристальные, испытующие взгляды командиров смутили девушку, и она, покраснев, села. Мария незаметно толкнула ее локтем. Саша снова поднялась и охрипшим голосом доложила:
— Ефрейтор Шляхова.
Рубанюк смотрел на нее внимательно и добродушно.
— Ну, рассказывайте, как добрались, — сказал он. — На фронте никто из вас раньше не был?
— Нет, товарищ полковник.
— Понятно.
— Коммунистки есть среди вас? — поинтересовался Путрев. — Члены или кандидаты партии?
— Нет, но будут, — уверенно произнесла Шляхова. — Все мы комсомолки.
— И это неплохо…
Каладзе, молча и скептически слушавший краткие ответы девушек на вопросы Рубанюка о снайперской учебе, о Москве, улучил момент и, лукаво поблескивая глазами, задал вопрос Нине Синицыной:
— Вот вы, девушка, можете мне сказать?.. Находитесь в засаде, — Так? Тихо. Никто не стреляет. Пушки молчат, стрелки молчат. Так? Как вы будете пристреливать свою винтовку? Умеете пристреливать?
Нина перехватила его смеющийся, устремленный на замполита — взгляд и, сердито дернув головой, поднялась, нахмурила брови.
— Практическую пристрелку я произведу раньше, — уверенно проговорила она. — Во время артиллерийской подготовки или… когда бойцы стреляют.
— А если они не стреляют? — допытывался все с той же насмешливо-снисходительной улыбкой Каладзе.
— А я их попрошу, они постреляют.
— Как, Касаткин? — спросил Рубанюк.
— Выход правильный, товарищ командир дивизии. Я так часто делаю.
— У меня еще вопрос, — не сдавался Каладзе. Он обежал глазами сосредоточенные, напряженные лица девушек. — Вот вы, — кивнул он Клаве Марининой. — Ваша огневая позиция выше цели. Например, на горке. Влияет это на дальность полета пули?
— Где это ты горки здесь нашел? — вмешался Путрев.
— Ничего, я отвечу, — сказала Клава.
Она, искоса поглядывая на капитана Касаткина, неторопливо, с видимым удовольствием рассказала, как определяется угол прицеливания, в каких случаях происходит перелет или недолет пули.
— Разрешите, товарищ командир дивизии? — Мария встала, слегка побледнев. — Может быть, нехорошо, но я скажу… Наши курсы красным знаменем награждены. От ЦК комсомола… Именное снайперское оружие у нашей старшей… За отличную стрельбу… Почему же товарищ майор все время усмехается недоверчиво? Проверьте практически, что мы знаем…
Каладзе шутливо поднял обе руки.
Блеснув глазами в его сторону, Рубанюк сказал:
— Что ж, справедливая обида. Пожалуй, отправим девушек в полк Сомова. Так, Касаткин?
Каладзе встрепенулся:
— Пушки — Сомову, трофейные автоматы — Сомову… Минометная батарея — Сомову… Нет, Иван Остапович, не выйдет…
Рубанюк засмеялся и погрозил пальцем:
— То-то!..
«Иван Остапович, — подумала Мария. — Ну, ясно — брат!»
Полковник поднялся из-за столика, высокий и плечистый, и, протянув руку, снял с колышка свой полушубок. В эту минуту вошел начальник штаба и доложил, что из батальона доставили перебежчиков. Рубанюк снова повесил полушубок на место.
— Разрешите нам идти? — обратилась к нему Шляхова.
— Пленных еще близко не видели? — ответил ей вопросом Рубанюк. — Оставайтесь. Это особенные. Образца сорок третьего года…
Немцы вошли довольно бодро, приложили руки к пилоткам и застыли. Девушки разглядывали их с нескрываемым любопытством; до сих пор им приходилось видеть пленных только на газетных снимках и в киножурналах.
— Так, значит, надумали кончать войну? — спросил Рубанюк и повторил вопрос по-немецки.
Низенький и тощий солдат с шарфом на шее, радостно кивнув, извлек из-за обшлага шинели пропуск на русском языке и предъявил. Его товарищ, сумрачно отвернув полу трубой брезентовой робы, тоже полез в карман за пропуском.
— Гитлер пльохо, — сказал низенький сипло. Он что-то затараторил, выразительно жестикулируя, тыча грязной рукой в робу товарища, в свои стоптанные башмаки.
Рубанюк, выслушав его, повернулся к начальнику штаба:
— Дайте ему бумагу, карандаш. Он хочет начертить схему огневых точек возле города и расположение складов, офицерских квартир.
Пока немец старательно что-то рисовал, полковник пояснил девушкам:
— Оба из обслуживающей команды. На передовую выгнали их два дня назад. Ругают своих офицеров, генерала…
Немец в брезентовой робе показал на свой воротник, махнул в сторону города:
— Там тьопло… Мьех.
Низенький, тыча карандашом в какой-то квадратик на своем чертеже, яростно требовал:
— Бух-бух!.. Пушка… Самольот… Генерал фон Рамштейн… Квартир… Подвал… бункер… никс… Генерал капут… Казино. Зеке ур официрен тринкен шнапс… Бух, бух!
— Понятно? — спросил Рубанюк смеясь. — Советует накрыть огнем квартиру генерала и офицерское казино. Там по вечерам офицеры пьют…
Немцы дружно закивали.
— Ну, товарищи! — Рубанюк повернулся к девушкам. — Не делайте, конечно, заключений, что все солдаты у Гитлера настроены уже так… Это первые ласточки. А теперь отдыхайте. И… желаю успеха.
— Нас оставят вместе? — задала вопрос Шляхова. — Мы просим.
— Хорошо. Будете в распоряжении капитана Касаткина. При нем не следовало бы говорить, да уж придется… Весьма опытный и умелый снайпер. Прошу, как говорится, любить и баловать.
— Есть! — нестройно ответили девушки.
