— В снайперских книжках, товарищ полковник, записано.
— У тебя, землячка, сколько на счету? — спросил ее полковник.
— Девятнадцать. Но будет еще…
— А у тебя?
Мария, вытянув руки по швам, звонко доложила:
— Шестнадцать верных и два под вопросом. Некогда было следить.
Опросив всех, Рубанюк мгновенно подсчитал:
— Больше ста… Хорошо! Никого не ранило?
— Нас пули не берут, товарищ командир дивизии, — бойко сказала Нина Синицына и, энергичным движением головы откинув со лба золотистую прядь, протянула горсть малины: — Угощайтесь…
Полковника торопливо отозвал адъютант: приехал член Военного Совета.
— Ну, заеду к вам в батальон, потолкуем подробнее, — пообещал Рубанюк.
Он поспешил навстречу Ильиных, появившемуся на опушке.
Здороваясь с комдивом, генерал задержал его руку, с лукавой улыбкой спросил:
— Ну-ка, объясни, полковник, что такое маятник?
— Гм! Есть в часах маятник.
— Раскачивается? Вправо, влево?..
— Так точно.
Ильиных засмеялся и легонько похлопал его по плечу:
— Не знаешь, не знаешь…
Он снял парадную фуражку с витым золотым шнуром над козырьком, вытер платком гладко выбритую голову.
— Там твой комендант поставил за селом маяк, — сказал он. Выцветшие на солнце ресницы его подрагивали в веселой усмешке. — Пожилой такой дядько, в обмотках… Подъезжаем. Он вылезает из кукурузы: «Вам куда?» — «А ты кто такой?» Мнется. «Да что ты тут делаешь?» — «Я, говорит… — плотно сбитое тело Ильиных заколыхалось от сдерживаемого смеха. — Я, говорит, маятник». — «Кто, кто?» — «Маятник… Начальство еще с утра поставило, я и маюсь на жаре…»
Смеясь, они пошли к накрытому кумачом столу. Ильиных бегло осмотрел аккуратно разложенные ордена и медали, сказал Рубанюку:
— Ну что ж, хозяин. Разреши начинать?..
Оксана сидела невдалеке на траве, скрестив ноги и упираясь локтями в колени, механически ощипывала лепестки ромашки. Рассеянно слушая подсевшего к ней Романовского, она задумчиво наблюдала за происходившим.
Первый орден — Красного Знамени — генерал вручил полковнику Рубанюку. Поздравляя, он крепко пожал ему руку.
Все долго и дружно аплодировали комдиву, и Оксана порадовалась, видя, как посветлело лицо Ивана Остаповича.
— Хоть и строг наш комдив, а любят его, — заметил, наклоняясь к ней, Романовский.
К столу подходили, один за другим, офицеры, солдаты. Генерал вручал им от имени народа награды, и обветренные, опаленные солнцем лица воинов преображались, будто и не было позади у каждого тяжких испытаний, лишений, смертельной опасности.
Оксане вспомнилась фраза, произнесенная Романовским, когда она уходила из санбата: «Если вам будет трудно, сообщите…» Тогда она не придала значения этим словам, а вот сейчас они показались ей обидными и оскорбительными. У нее никогда не было стремления прятаться от опасностей или избегать трудностей, если она знала, что ее знания, силы, энергия нужны делу.
Мысленно она перенеслась к тем годам, когда ей с такими усилиями удалось поступить в мединститут, вспомнила изнурительные, бессонные ночи в госпитале и медсанбате. Нет, чем было труднее, тем полноценнее, счастливее она себя чувствовала! Это было уже в характере…
Последние дни, живя с девушками-снайперами, сдружившись с ними, она видела, что и они, чистые, прекрасные в споем мужестве девушки, никогда не думали о том, как бы пройти воину дорогами полегче, а рвались туда, где было опаснее.
Оксана хотела сказать об этом Романовскому, но тут назвали его фамилию, и он, сутулясь, поправляя поясной ремень и гимнастерку, пошел к столу.
Потом, вслед за капитаном Касаткиным, вызвали Сашу Шляхову. Девушка поднялась с чуть побледневшим от волнения лицом, затем овладела собой и подошла к генералу уверенным шагом.
Ей вручили орден Красной Звезды.
Оксана с сияющими глазами хлопала и ей, и Марии, и Нине, и Клаве Марининой.
Она с улыбкой наблюдала, как суетится возле орденоносцев фотокорреспондент Репейников, с запыленным многозначительным лицом, и вдруг неожиданно услышала свою фамилию. У нее онемели ноги, перехватило дыхание.
Впоследствии она смутно вспоминала, как ее со смехом подталкивали, и она шла, словно во сне.
По примеру других, Оксана хотела произнести несколько благодарственных слов, но поняла, что никакими обычными словами ей не выразить того высокого, неизъяснимо радостного чувства, которое она испытывала.
Генерал Ильиных, видя, как у нее от волнения дрожат пальцы, держащие коробочку с рубиновой пятиконечной звездой, улыбнулся Ивану Остаповичу:
— Беда-а… Куда вся храбрость у них девается?..
Два дня спустя, когда Иван Остапович Рубанюк собирался ехать в медсанбат на последнюю перевязку, из штаба армии прибыл офицер связи со срочным пакетом. Вскрыв его, комдив приказал немедленно вызвать командиров полков.
— Готовься к серьезным делам, — сказал он начальнику штаба, передавая секретный боевой приказ.
Менее чем через час штабные офицеры и командиры полков были в сборе.
Рубанюк, развернув новенькую десятикилометровую карту Генштаба, ознакомил их с обстановкой.
