Улучив минуту, когда наводчик, прильнув к прицелу, снова открыл стрельбу, Петро кивнул товарищу. В несколько прыжков они достигли пулеметчиков и, пронзительно крича, размахивая гранатами, навели на солдат такой страх, что те на мгновенье оцепенели.
Первым опомнился лежавший сбоку помощник наводчика. Рука его протянулась к автомату. Петро, заметив это, с силой ударил его пистолетом в висок и, не раздумывая, метнулся к наводчику.
Митя с возгласом: «Э-э, да ты шустрый!» — бросился за третьим, который, юркнув в чащу кустарника, побежал в сторону противника.
Наводчик, сержант румынской армии, медленно поднял руки и, глядя на Петра расширившимися глазами, забормотал:
— Я не стреляй… Я руки вверх… Я свой…
Он силился улыбнуться, но лицо его, с отвисшей, трясущейся челюстью, выражало такой страх, что Петро уже беззлобно сказал:
— Ладно… «свой»!.. Когда схватишь, все свои… Опусти руки! Вниз, говорю, руки вниз! Да не трясись ты, глядеть противно…
Петро поднял обрывок проволоки, проворно скрутил руки сержанта. Потом нагнулся и ощупал его помощника. Тот не дышал: тяжела была рука Петра.
Забрав пулемет и нагрузив на своего пленника нерасстрелянные ленты, Петро скомандовал:
— Шагай! Да бежать не вздумай… «Свояк», вишь, нашелся!
Сержант, не уловив в голосе Петра ничего для себя опасного, заулыбался и послушно стал спускаться с горки…
Вражеская разведка, основательно потрепанная партизанами, отошла, не успев даже подобрать убитых и раненых.
Партизаны, шумно и оживленно переговариваясь, собирали в лощине трофейное оружие, документы.
Петро еще издали увидел, что Дмитриевич, сидя на поваленной коряге, перевязывал себе бинтом руку.
Петро и Митя, обходя тела убитых, и раненых, повели своего пленного прямо к Дмитриевичу.
Румынский сержант, шедший всю дорогу молча, как только приблизились к Дмитриевичу, поспешно заговорил:
— Хочу партизан… Партизан хорош… Герман бить, бить. Капут герман…
Дмитриевич насмешливо покосился на него и подмигнул Петру:
— Это ты его сагитировал? Слышь, обедню завел…
— Когда дьявол старится, он становится богомольным, — с веселой усмешкой сказал Петро.
Партизаны, обступившие их, слушали возбужденный рассказ Мити о том, как они вдвоем со старшим лейтенантом накрыли беспечных румынских солдат.
— Одного упустили, — с явным сожалением заключил он. — Да куда там! Я бегать мастак, и то не угнался…
Остаток дня отряд Дмитриевича провел в лагере. Партизаны разводили костры, сушили намокшую одежду, грели в котелках воду.
Петро решил последовать их примеру. Он собрал хворост, сложил его кучкой и собирался зажечь костер.
— Не так, товарищ старший лейтенант, не так! — крикнул ему издали Митя.
Он подсел к Петру и, быстро перебирая руками суховершник, принялся его сортировать.
— Во-первых, — поучал он, — чтоб дыма не было, ты кизильничек норови класть. И не навалом, а елочкой, елочкой. Во, гляди! Дубок тоже гож. Жар хороший, а дыму нету. Листочки выкидай, вот так… Понял?
Костер, разведенный Митей, и впрямь не дымил, а тепло шло от него такое, что Петро даже расстегнулся.
— За науку спасибо, — сказал он. — А вот где бы еще масла оружейного раздобыть? Хочу свой автомат почистить.
Митя достал ему тряпок, принес в баночке черно-зеленого масла. Позже подошел Дмитриевич.
Он с минуту смотрел, как привычно и умело Рубанюк перечищает оружие, затем сказал:
— А в драку, по-моему, старший лейтенант, вам зря лезть не нужно. Бойцов у нас сейчас хватает.
— Так-то так, — смущенно усмехнулся Петро. — Да разве удержишься?
Он уже и сам раздумывал над тем, что ему не следовало без особой нужды ввязываться в стычку с гитлеровцами. В лес направили его с иным поручением. Вслух он сказал Дмитриевичу.
— Так хочется поскорее разделаться с гадами. Сколько они нам в жизни напортили!
— Всем хочется, — Дмитриевич вздохнул. — Мне вон в институте доучиваться надо. Время идет…
Быстро темнело, верхушки деревьев неспокойно шумели. Наседал туман. Сквозь молочную муть еле пробивался бледный круг взошедшей луны.
Петру только один раз и удалось повидаться в лесу со своим другом Арсеном Сандуняном, прикомандированным к штабу бригады.
Сандунян пообещал выкроить свободный денек и прийти посмотреть, как устроился Петро, приглашал его и к себе.
А через три дня от партизан бригады, в которой находился Арсен, Петро узнал, что в последней ожесточенной схватке с карателями отряд не досчитался трех товарищей, и среди них — Сандуняна. Он был тяжело ранен, и, по всей вероятности, гитлеровцы захватили его, так как трупа разыскать не удалось.
Партизаны, участвовавшие в этом бою, рассказывали, как Сандунян, заметив, что миной вывело из строя весь пулеметный расчет, бивший из «максима» во фланг наступавшим карателям, кинулся к пулемету и вел огонь, пока его самого не ранило. Враги стали быстро окружать группу, и ей было приказано отойти к заставе. Лейтенанта Сандуняна и остальных пулеметчиков, несмотря на героические попытки, отбить у карателей не удалось.
Петро тяжело переживал горестную весть о друге.
— Если бы я в одном отряде с ним был, — говорил он вечером Дмитриевичу, — ни за что не оставил бы его фашистам.
