— «Вкус изысканный, удобоваримость отменная», — шепнул Жак, подмигнув Жизель. И старая эта шутка напомнила им о каком-то пакетике леденцов и об одном из самых безумных приступов смеха в дни их отрочества, так что они и сейчас расхохотались до слез, прямо как дети.
Господин Тибо ничего не расслышал, но улыбнулся благосклонно.
— Гадкий шалунишка! — воскликнула Мадемуазель. — Лучше посмотри, как оно удалось мне!
Полсотни горшочков, наполненных рубиновым желе, покрытых марлей, о которую напрасно тыкались мухи, ждали, когда их закупорят картонными кружками, пропитанными ромом.
Две застекленные двери вели из столовой на веранду, украшенную кадками с цветущими растениями. Ослепительные лучи солнца исполосовали шторы — до самого паркета. Вокруг миски со сливовым компотом, жужжа, увивалась оса, и казалось, весь дом тихо гудит, вторя ей и нежась в полуденном зное. И Жаку запомнился этот завтрак, потому что только тогда поступление в Эколь Нормаль ненадолго доставило ему удовольствие.
Жизель, шаловливая, радостная, но, как всегда, молчаливая, без всякого повода обменивалась с ним заговорщическими взглядами, и стоило ему вымолвить слово, как она уже покатывалась со смеху.
— Ох, Жизель! Ну и рот же у тебя, — замечала дрожащим голоском Мадемуазель, которая никак не могла примириться с тем, что у Жизель такой большой рот, такие толстые губы. Не давали ей покоя и черные, слегка курчавые волосы, короткий вздернутый носик, золотисто-смуглая кожа девушки, — все это назойливо напоминало ей о матери Жизель — метиске, которую взял в жены майор де Вез во время своего пребывания на Мадагаскаре. Поэтому она никогда не упускала случая напомнить племяннице о родне с отцовской стороны.
— Когда я была в твоем возрасте, — говорила она, улыбаясь, — бабка моя, знаешь, та самая бабушка, у которой шотландский шарф, заставляла меня, чтобы рот у меня стал поменьше, повторять сто раз подряд: «Душечка, суньте в сумочку тюлевый тюрбанчик». — И, говоря это сейчас, Мадемуазель все пыталась поймать осу в ловушку из свернутой салфетки и, промахнувшись, поминутно смеялась. Добрая старушка вовсе не стала угрюмой; несмотря на жизненные передряги, смеялась она по-прежнему заливистым заразительным смехом.
— Бабушке, — продолжала она, — довелось танцевать в Тулузе с министром, графом де Виллелем{56}. И как же она была бы несчастлива в наше время, ведь она терпеть не могла большие рты и большие ноги.
Мадемуазель похвалялась своими ножками, крошечными, как у новорожденных, и всегда носила матерчатые туфли с тупыми носками, чтобы не искривились пальцы.
В три часа дом опустел, и все отправились к вечерне.
Жак остался один — он поднялся к себе в комнату.
Расположена она была на третьем этаже, в мансарде, — просторная прохладная комната, оклеенная обоями в цветочках; вид из нее был куцый, зато взгляд ласкали кроны двух каштановых деревьев с резными листьями.
На столе еще валялись словари, какая-то книжка по филологии. Он швырнул все это на нижнюю полку шкафа и присел к письменному столу.
«Что я, мальчик или мужчина? — вдруг спросил он себя. — Вот Даниэль… он совсем другое дело… А я? Что я собой представляю?» Ему казалось, что в нем бурлит целый мир, мир, полный противоречий, хаотическое нагромождение духовных богатств. Он улыбался, думая о необъятности своей души, и поглядывал на стол красного дерева, который он только что расчистил для… для чего же? Что и говорить, в замыслах у него недостатков не было. Ведь сколько месяцев чуть ли не каждый день отгонял он желание чем-то заняться, что-то предпринять и все говорил себе: «Вот когда я буду принят!» А теперь, когда свобода распростерла над ним свои крылья, ему уже ничто не казалось достойным этой свободы — ни новелла о двух молодых людях, ни «Огни», ни даже «Внезапное признание»!
Он встал из-за стола, прошелся по комнате и, подойдя к этажерке, перебрал книги, которые приготовил заранее, — иные еще в прошлом году, — приготовил на то время, когда освободится; и сейчас он мысленно наметил, какую же взять сначала, потом надул губы и, не взяв ни одной, бросился на постель.
«Довольно книг, довольно рассуждений, довольно фраз, — подумал он. —
Бурные желания переполняли, осаждали его; он не решился бы сказать, чего же ждет от судьбы.
— Жить, — повторил он, — действовать. Любить, — добавил он и закрыл глаза.
Спустя час он встал. Грезил ли он, спал ли? Он с трудом двигал головой. Шея болела. Его подавляли беспричинная тоска, избыток сил, сковывая всякое желание действовать, туманя мысль. Он осмотрел комнату. Прозябать тут, в доме, целых два месяца? И все же он чувствовал, что какой-то тайный рок привязывает его к этому дому и что где-нибудь в другом месте ему было бы еще тоскливее.
