— Нет, я серьезно говорю, — произнесла она каким-то ребяческим тоном.
Жак расхохотался.
Вокруг них вился шмель, весь распушившийся в огнистом солнечном свете. Он ткнулся в лицо Жаку, словно моточек шерсти, потом пошел к земле и исчез в траве, гудя, как молотилка.
— А еще я думаю, что этот шмель похож на тебя, Жиз.
— На меня?
— Ну да, на тебя.
— Отчего?
— Сам не знаю, — произнес он, снова растягиваясь на спине. — Он такой же чернявый и кругленький, как ты. И даже его жужжание чуть-чуть похоже на твой смех.
И само замечание, и серьезный тон Жака, казалось, повергли Жизель в глубокое раздумье.
Оба замолчали. На лужайке, отливающей золотом, удлинялись косые тени. И Жизель, до лица которой стали добираться лучи солнца, опять расхохоталась, как будто ее щекотали золотые блики, игравшие на ее щеках и слепившие ей глаза сквозь сомкнутые ресницы.
Когда звонок у калитки известил о приходе Антуана и Жак увидел брата в конце аллеи, он решительно встал, словно заранее обдумав, что будет делать дальше, и побежал ему навстречу.
— Ты сегодня же уедешь?
— Да, в десять двадцать.
И Жак снова обратил внимание не на то, что лицо у Антуана утомленное, а скорее на то, что все оно лучится, что в нем появилось какое-то непривычное, чуть ли не воинственное выражение.
Он сказал негромко:
— А ты не навестишь вместе со мной после обеда госпожу де Фонтанен? — Он почувствовал, что брат колеблется, отвел глаза и торопливо добавил: — Мне просто необходимо нанести ей визит, а так неприятно идти туда одному.
— А Даниэль там будет?
Жак прекрасно знал, что его не будет, но ответил:
— Разумеется.
Они замолчали, увидя, что в одном из окон гостиной показался г-н Тибо, державший в руке развернутую газету.
— А, вот и ты? — крикнул он Антуану. — Мне приятно, что ты приехал. — Он всегда говорил с Антуаном уважительно. — Не входите, я сейчас спущусь к вам.
— Так решено? — прошептал Жак. — Сошлемся на послеобеденную прогулку?
Господин Тибо никогда не поминал о том, что в свое время запретил Жаку возобновлять сношения с семьей Фонтаненов. Из осторожности никто не произносил при нем фамилию людей, которых он не терпел. Было ли ему известно, что его повеление давным-давно нарушено? Кто знает. Отцовская самоуверенность ослепляла его до такой степени, что, пожалуй, мысль о подобном неповиновении просто не приходила ему в голову.
— Итак, он принят! — произнес г-н Тибо, тяжелой походкой спускаясь со ступеней крыльца. — Наконец-то мы можем быть спокойны за будущее. — И прибавил: — Давайте пройдемся перед обедом по дорожке вокруг лужайки. — И чтобы объяснить, почему он сделал такое необычайное предложение, сейчас же объявил: — Мне нужно побеседовать с вами обоими. Но сначала поговорим о другом. — И он обратился к Антуану: — Ты не читал сегодняшних вечерних газет? Что пишут о банкротстве Вильбо? Не видел?
— Это о вашем рабочем кооперативе?
— Да, голубчик. Полный крах. И вдобавок история прескандальная. Ненадолго их хватило.
Тут послышался его сухой смешок, напоминавший покашливание.
«Как она меня поцеловала! — думал Антуан. Перед его мысленным взором снова возник ресторан, Рашель за столом напротив него, подсвеченная, как на сцене, снизу, светом, идущим из окон от самого пола. — Как странно она засмеялась, когда я предложил ей
Он сделал над собой усилие, чтобы вникнуть в то, о чем говорит отец. Впрочем, он был удивлен, что г-н Тибо так легко, так спокойно относится к этому «краху»: ведь филантроп являлся членом общества, снабжавшего деньгами пуговичную мастерскую в Вильбо после последней забастовки, когда рабочие решили доказать, что могут обойтись без хозяев, и учредили производственный кооператив.
Но г-н Тибо уже пустился в разглагольствования.
— Полагаю, что деньги на ветер не выброшены. Роль свою мы сыграли великолепно: мы серьезно отнеслись к утопическим планам рабочего класса и первые помогли ему своим капиталом. А каков результат? Прошло полтора года, не больше, и вот вам — банкротство. Надо признаться, посредник между нами и делегатами от рабочих был превосходный. Да ты его отлично знаешь, — добавил он, останавливаясь и наклоняясь к Жаку. — Это Фем, он при тебе был в Круи!
Жак ничего не ответил.
— Он держит в руках всех вожаков, и все благодаря письмам, в которых эти радетели просят у нас денежной помощи; да, письма написаны в весьма трудные дни для забастовщиков. Отречься от них они не посмеют. — И снова послышалось самодовольное покашливание. — Но не об этом хотел я потолковать с вами, — продолжал он и пошел дальше.
Ступал он грузно, быстро начинал задыхаться, с трудом волочил ноги по песку; весь как-то подавшись вперед, шагал, заложив руки за спину, и полы его расстегнутого сюртука развевались. Сыновья молча шли по обеим сторонам. И Жаку припомнилась вычитанная где-то фраза: «Стоит мне встретить двух людей, пожилого и молодого, которые идут рядом, а о чем говорить не знают, — и я сразу понимаю, что это отец и сын».
