— Я этого не отрицаю, — произнес священник без тени раздражения. — Но дети, с которыми вы привыкли иметь дело, не все нуждаются в таком бережном обращении, какого требует необычный темперамент вашего сына. И, насколько я знаю, они подвергаются совсем иному режиму, ибо живут все вместе, у них есть часы отдыха, их приобщают к физическому труду. Если вы помните, я был сторонником применения к Жаку весьма строгих мер, и мне казалось, что это подобие тюремного заключения заставит его хорошенько задуматься, что оно исправит его. Но, бог ты мой, я не предполагал, что это окажется настоящей тюрьмой и его поместят туда так надолго. Сами посудите! Мальчик, которому едва исполнилось пятнадцать лет, вот уже девять месяцев совершенно один, в камере, под надзором невежественного стражника, о достоинствах которого вы можете судить лишь на основании официальных бумаг. Допустим даже, что мальчика там чему-то учат; но этот учитель из Компьеня, который уделяет ему каких-то три-четыре часа в неделю, — много ли он стоит? Об этом вам тоже ничего не известно. Вот вы ссылаетесь на свой опыт. Позвольте вам напомнить, что я прожил двенадцать лет среди школьников и немного представляю себе, что такое пятнадцатилетний мальчик. То состояние физического, а главное — нравственного упадка, до которого может дойти совершенно незаметно для вас наш бедный малыш, — да ведь об этом без содрогания и подумать нельзя!
— И вы туда же? — возразил г-н Тибо. — Я считал вас человеком более здравомыслящим, — прибавил он с суховатым смешком. — Впрочем, сейчас не о Жаке речь…
— Для меня речь может идти только о нем, — перебил его аббат, не повышая голоса. — После всего, что мне довелось узнать, я считаю, что физическое и нравственное здоровье этого ребенка подвергается самой серьезной опасности. — Он задумался на секунду, потом четко и неторопливо выговорил: — И что ему и дня нельзя дольше оставаться там, где он сейчас находится.
— Что? — только и мог вымолвить г-н Тибо.
Наступило молчание. Уже второй раз за эти полсуток г-ну Тибо наносили удар в самое чувствительное место. Его охватил гнев, но он сдержался.
— Мы еще поговорим об этом, — бросил он, выпрямляясь.
— Простите, простите, — сказал священник с неожиданной живостью. — Самое мягкое, что можно по этому поводу сказать, это то, что вы допустили… весьма предосудительную небрежность. — У него была своеобразная манера четко и мягко выговаривать некоторые слова, слегка их растягивать и, не изменяя выражения лица, подносить при этом к губам указательный палец, словно требуя внимания. — Весьма предосудительную… — повторил он еще раз и поднес палец к губам. Потом, помолчав, добавил: — Речь идет о том, чтобы как можно скорее исправить содеянное зло.
— Как? Чего вы от меня хотите? — закричал г-н Тибо, не в силах больше сдерживаться. Он воинственно нацелился на священника своим носом. — Прикажете мне прервать без всякой причины лечение, которое уже дало превосходные результаты? Вернуть домой этого негодяя? Снова терпеть его выходки? Благодарю покорно!
Он сжал кулаки с такой силой, что затрещали суставы, и прохрипел сквозь зубы:
— По совести говорю: нет, нет и нет!
Невозмутимо пошевеливая руками, аббат, казалось, говорил: «Как вам будет угодно».
Господин Тибо встал одним рывком. Судьба Жака решалась вторично.
— Дорогой мой аббат, — начал он, — я вижу, с вами сегодня нельзя говорить, и я ухожу. Но позвольте сначала вам заметить, что вы даете волю своей фантазии — совершенно как Антуан. Разве похож я на изверга-отца? Разве не сделал я всего, что было в моих силах, дабы обратить это дитя к добру, — любовью, снисходительностью, благим примером, влиянием семейной жизни? Разве не вытерпел я от него за долгие годы все то, что отец вообще в силах вытерпеть от сына? Будете ли вы отрицать, что все мои благие порывы остались безрезультатны? К счастью, я вовремя понял, что мой долг состоит в другом, и, как ни мучительно мне это было, я, не колеблясь, пошел на самые суровые меры. Тогда вы одобрили меня. Господь бог наделил меня некоторым опытом, и я всегда чувствовал, что, внушив мне мысль основать в Круи этот специальный корпус, провидение давало мне возможность запастись лекарством Ат моего собственного недуга. Разве я не заставил себя мужественно испить чашу сию? Много ли в мире отцов, которые нашли бы в себе силы поступить так же, как я? Разве мне есть в чем себя упрекнуть? Совесть у меня, слава богу, чиста, — заключил он, и чуть заметная протестующая нотка прорвалась в его голосе. — Я желаю всем отцам, чтобы совесть у них была бы так же спокойна, как у меня! А теперь я ухожу.
Он отворил дверь; на его лице появилась довольная улыбка, и он добавил саркастическим тоном, смачно, с легким нормандским выговором:
— К счастью, голова у меня будет покрепче, чем у вас у всех.
Аббат молча последовал за ним в прихожую.
— Ну, что ж, до скорой встречи, дорогой аббат, — сказал г-н Тибо уже без всякой досады, стоя на площадке.
Он повернулся для прощального рукопожатия, но тут аббат заговорил — мечтательно и без всяких предисловий:
