— Поверьте, не стоит к этому возвращаться. Вы заблуждаетесь. Впрочем, если вам так хочется, поезжайте сами в Круи, посмотрите, что там и как; вы убедитесь, что я прав. — Потом продолжал с какой-то смесью резкости и простодушия: — Уж не сердитесь, что утром я был так раздражителен. Вы ведь знаете, я так вспыльчив, я просто не смог… Но, откровенно говоря… Вы тоже немного пересолили, ну, с тем фарисеем, помните? Пересолили. Я имею полное право на вас обидеться, черт возьми! Что там ни говорите, а вот уж тридцать лет, как я посвящаю католическим заведениям все свое время, все свои силы, более того — львиную долю своих доходов. И все это для того, чтобы услышать из уст священника, друга своего, что я… что я не… признайтесь, что это несправедливо!
Аббат глядел на своего духовного сына, словно говоря: «И все равно в каждом слове вашем слышна гордыня…»
Молчание затягивалось.
— Дорогой мой аббат, — начал г-н Тибо уже не столь уверенным тоном, — я допускаю, что я не вполне… Ну, ладно, согласен: я слишком часто… Но таков уж, как говорится, у меня характер… Разве вы не знаете, что я за человек? — Он, как милостыню, вымаливал снисхождения. — Ах, путь к благодати труден… Вы один можете меня поддержать, руководить мною… — И вдруг пролепетал: — Я старею, мне страшно…
Аббата растрогала перемена в голосе. Он понял, что не следует дольше молчать, и придвинул свой стул поближе к г-ну Тибо.
— А теперь и я в нерешительности, — сказал он. — К тому же, дорогой друг, что я могу еще добавить, после того как слова Писания так глубоко вошли в ваше сердце? — Он на мгновенье задумался. — Я понимаю, господь доверил вам высокий пост; трудясь во славу божию, вы завоевали у людей авторитет, добились почестей; и все это вполне заслужено вами; ну как же тут не смешать славу господню со своей собственной? Как не поддаться соблазну и не предпочесть — ну, самую малость — славу свою славе его? Я понимаю…
Господин Тибо поднял веки и не опускал их больше; выцветшие глаза смотрели испуганно и в то же время невинно, по-детски.
— И однако! — продолжал аббат. —
— Ах, — возбужденно проговорил г-н Тибо, не опуская головы, — ах, как это ужасно… Только я один знаю, насколько это ужасно!
Унижая себя, он испытывал сладостное умиротворение; он смутно ощущал, что только так сможет он вновь завоевать расположение священника, ни на йоту не уступая при этом в вопросе об исправительной колонии. Какая-то сила побуждала его пойти еще дальше, поразить аббата глубиной своей веры, проявлением неожиданного великодушия, — чем угодно, только бы добиться его уважения.
— Господин аббат! — воскликнул он вдруг, и в его взгляде на мгновение вспыхнуло то выражение роковой решимости, которое нередко бывало у Антуана. — Если я и был до сих пор только жалким гордецом, то разве господь не дает мне как раз сегодня возможность… исправиться?
Он замолчал в нерешительности, словно борясь с собою. Он и в самом деле боролся. Аббат увидел, как он торопливо провел мякотью большого пальца по жилету — перекрестил сердце.
— Я имею в виду свою кандидатуру, вы понимаете? Это была бы с моей стороны действительно жертва, я пожертвовал бы своей гордыней, ибо вы объявили мне утром, что я наверняка должен быть избран. Ну вот, я… Постойте, но ведь и тут есть крупица тщеславия: разве не следовало мне сделать все молча, не говорить об этом никому, даже вам? Что ж, тем хуже для меня. Так вот, отец мой, я клянусь, что завтра же сниму свою кандидатуру в Академию и больше никогда не буду ее выставлять.
Аббат шевельнул руками, но г-н Тибо этого не видел: он обратился к висевшему на стене распятию.
— Господи, — прошептал он, — пожалей меня, грешного…
