- Знаете, я успела достаточно хорошо вас разглядеть!
- И что же?
Она промолчала.
- Вам довелось впервые присутствовать на таком представлении? - спросил он.
Она посмотрела на него, помолчала и сказала со смехом:
- Мне? - И тон ее, казалось, говорил: "Я еще и не то видела!" Но она тотчас же перевела разговор: - Вам приходится оперировать ежедневно?
- Вообще не приходится. Хирургией я не занимаюсь. Я терапевт, врач по детским болезням.
- Отчего же вы не стали хирургом? Такой человек, как вы!
- Надо полагать, это не мое призвание.
- Ах, как досадно! - вздохнула она.
Они помолчали. Ее слова вызвали в его душе печальный отзвук.
- Врач по внутренним болезням, хирург - да не все ли равно... произнес он громко. - О призваниях строятся всякие досужие домыслы. Всегда думаешь, что сам выбрал свое дело. А ведь все решают обстоятельства... - И она увидела, как на его лице вновь проступает то мужественное выражение, которое покорило ее накануне у изголовья больного ребенка. - Сделано, и обсуждать больше нечего, - продолжал он. - Избранный путь всегда лучший, только бы можно было идти вперед, к цели!
И он вдруг подумал о прелестной женщине, сидевшей напротив него, подумал о том, какое место за несколько часов она уже успела занять в его жизни, и сразу встревожился: "Главное, чтобы она не помешала мне работать! Добиваться успеха!"
Она заметила, что его лицо на миг омрачилось.
- Должно быть, вы невероятно упрямы.
Он усмехнулся:
- Вы не станете надо мной смеяться? Долгое время моим девизом было латинское слово, означающее: "Выстою!" Я даже велел отпечатать его на моей почтовой бумаге, выводил на первой странице моих книг. - Он вытащил цепочку от часов: - Даже вырезал на старинной печатке и ношу ее до сих пор.
Она подержала изящную вещицу, висевшую на конце цепочки.
- Чудесно!
- Правда? Вам нравится?
Она поняла его и сказала, возвращая печатку:
- Нет.
Но он уже отцепил брелок!
- Возьмите, прошу вас.
- Да вы с ума сошли!
- Рашель... на память о...
- На память о чем?
- Обо всем.
Она повторила:
- Обо всем? - и все смотрела ему в лицо и смеялась от души.
О, как же она сейчас ему нравилась! Как пленяла его эта непринужденная улыбка - улыбка почти мальчишеская! Не было в ней ничего общего ни с продажными женщинами, с которыми он встречался, ни с девушками и молодыми женщинами, которых видел в свете или в отелях в дни каникул и которые приводили его в замешательство, но, как правило, ничуть не привлекали. Рашель не внушала ему робости, - она была так близка ему. В ней была какая-то языческая прелесть и даже что-то от той непосредственности, которая свойственна девицам легкого поведения, любящим свое ремесло; но в ее прелести не было ничего сомнительного, пошлого. Как же она ему нравилась! Он видел в ней не только женщину, отвечавшую его вкусам, как ни одна другая, но впервые в жизни ему казалось, что он нашел спутницу жизни, друга.
Мысль эта неотступно преследовала его с самого утра. Он уже вынашивал замысел новой своей жизни, в которой Рашель отводилось определенное место. Одно только и оставалось для заключения договора - согласие соучастника. И он совсем по-мальчишески вел себя, сгорал от желания взять ее за руку, сказать; "Вы та, которую я ждал. Не хочу я больше случайных связей, но я терпеть не могу неясности, поэтому давайте заранее определим наши отношения. Вы будете моей любовницей. Наладим же нашу жизнь". Уже не раз он невольно выдавал свою заветную мечту, отваживался заглянуть в будущее; но она делала вид, будто не понимает, и он угадывал в ней какую-то сдержанность, которая мешала ему сразу раскрыть все свои замыслы.
- Не правда ли, здесь уютно? - говорила она, объедая гроздь замороженной смородины, подкрасившей ей губы.
- Да. Надо его запомнить. В Париже все найдешь, даже что-то провинциальное. - И, показывая на пустой зал, он добавил: - И нечего опасаться, что кого-нибудь встретишь.
- Вам было бы неприятно, если бы нас встретили вместе?
- Что за выдумки, я же о вас беспокоюсь.
Она пожала плечами.
- Обо мне? - Ей было приятно сознавать, что она возбуждает его любопытство, и она не спешила рассказывать о себе. Но в его вопрошающем взгляде было столько затаенной тревоги, что она решилась и доверительно сказала: - Повторяю, мне не перед кем отчитываться. Средства на жизнь, пусть скромные, у меня есть, и я обхожусь. Я свободна.
Напряженное лицо Антуана сразу разгладилось - он обрадовался, как ребенок. И она поняла, что он воспринял смысл ее слов так: если захочешь, я стану твоей. Будь на его месте любой другой, она бы возмутилась, но он ей нравился, и радостное сознание, что она желанна, унесло обиду при мысли, что он неверно понимает ее.
Подали кофе. Она умолкла, задумалась. Ведь и самой ей не казалось невероятной их связь; вот сейчас, например, она вдруг подумала: "Заставлю его сбрить бороду". Однако, ведь она его совсем не знает; такое влечение, как то, что сегодня она испытывает к нему, она в общем уже испытывала к другим. Пусть он не заблуждается и не смотрит на нее так, как смотрит сейчас, самоуверенно и плотоядно...
- Папиросу?
