— Вовсе нет. Если этим несчастным приходится работать, то не потому ли, что в нашем обществе мужчина недостаточно зарабатывает, чтобы прилично содержать тех, кто находится у него на иждивении? Я привёл вам в пример иностранных рабочих. Но пойдите как-нибудь утром в Иври, в Пюто, в Бийянкур… Около семи утра вы можете видеть целую вереницу женщин, которые только что отнесли своих детей в ясли, чтобы иметь возможность надрываться над работой в цехах. Хозяева, организовавшие эти ясли (за счёт завода), воображают, — и, вероятно, вполне искренне, — что они благодетели своих рабочих… Можете себе представить, какую жизнь ведёт мать семейства, которая прежде чем отработать свои восемь часов физического труда, встала в пять утра, чтобы сварить кофе, помыть и одеть ребятишек, хоть немного прибрать комнату и к семи часам явиться на фабрику? Ну, разве не чудовищно? И всё же это так. И за счёт этих загубленных жизней процветает капиталистическое общество… Ну, скажите, Женни, можем ли мы это терпеть? Можем ли мы дольше терпеть, чтобы капиталистическое общество процветало за счёт этих; жизней, принесённых ему в жертву? Нет!… Но для того, чтобы это и всё остальное изменилось, нужно, чтобы власть перешла в другие руки: нужно, чтобы пролетариат завоевал политическое господство. Теперь вам понятно? Вот смысл этого слова, которое, видимо, вас так пугает, —
— «Своему человеческому достоинству…» — задумчиво повторила Женни.
Внезапно она осознала, — и смутилась от этого, — что достигла двадцатилетнего возраста, ничего не зная о труде и нищете, царящих в мире. Между массой трудящихся и ею, буржуазной барышней 1914 года, существовали классовые перегородки, столь же непроницаемые, как те, что стояли между различными кастами античной цивилизации… «Однако знакомые мне богатые люди — совсем не чудовища», — наивно говорила она себе. Она думала о протестантских благотворительных организациях, в которых принимала участие её мать и которые «оказывали помощь» нуждающимся семьям… Она почувствовала, что краснеет от стыда. Благотворительность! Теперь она поняла, что бедняки, просившие милостыню, не имеют ничего общего с эксплуатируемыми трудящимися, которые борются за право жить, за независимость, за «своё человеческое достоинство». Те бедняки вовсе не представляли собою народ, как она глупейшим образом считала: они были только паразитами буржуазного общества, почти столь же чуждыми миру трудящихся, о котором говорил Жак, как и те дамы-патронессы, которые их посещали. Жак открыл ей, что существует
— Человеческое достоинство, — повторила она ещё раз. И её интонация свидетельствовала о том, что она придаёт этим словам их истинный смысл.
— О, — заметил он, — первые результаты неизбежно будут ничтожны… Трудящийся, которого освободит революция, бросится прежде всего удовлетворять свои самые эгоистические потребности, даже, пожалуй, самые низменные… С этим придётся примириться: желания низшего порядка должны быть удовлетворены в первую очередь, для того чтобы стал возможным истинный прогресс… внутренний… — Он поколебался, прежде чем добавить: — Развитие духовной культуры. — Голос его зазвучал глуше. Знакомая тревога сжала ему горло. Всё же он продолжал: — Увы, мы вынуждены примириться с необходимостью: революция в области общественных установлений намного предшествует революции в области нравов. Но нельзя… нет, мы просто не имеем права сомневаться в человеке… Я хорошо вижу все его недостатки! Но я верю, я
Она решительно кивнула в знак одобрения. Выражение её лица было энергичнее, чем когда-либо, взгляд серьёзен.
Он улыбнулся от радости.
— Но перемены в общественном строе — это дело будущего… Сперва — самое неотложное: сейчас надо помешать войне!
Внезапно он подумал о свидании со Стефани и бегло взглянул на алебастровые часы. Но они стояли. Он взглянул на свои карманные и сразу же вскочил.
— Уже восемь часов? — Воскликнул он, словно проснувшись. — А через четверть часа я должен быть у Биржи!
Тут он сразу осознал, какой неожиданный и суровый оборот приняла их беседа. Он испугался, что Женни разочарована, и стал извиняться.
