Словно в далёкой провинции, оглушительный перезвон колоколов церкви св. Евстахия наполнил своим гулом двор большого дома и рано разбудил Жака. Первая его мысль была о Женни. Накануне вечером, до того момента, когда им овладел сон, Жак раз двадцать вспоминал своё посещение квартиры на улице Обсерватории, вызывая в памяти всё новые и новые подробности. Несколько минут он лежал, вытянувшись на кровати, и равнодушно обозревал обстановку своего нового жилища. На стенах проступали пятна сырости, потолок облупился, на крючках висела чья-то ветхая одежда; на шкафу были нагромождены связки брошюр и листовок; над цинковым умывальным тазом поблёскивало дешёвое зеркальце, покрытое следами брызг. Какую жизнь вёл товарищ, которому принадлежала эта комната?
Окно всю ночь оставалось открытым; несмотря на ранний час, со двора поднималась зловонная духота.
«Понедельник, двадцать седьмого, — сказал он про себя, заглянув в свою записную книжку, лежавшую на ночном столике. — В десять утра ребята из ВКТ. …Затем нужно будет заняться вопросом об этих деньгах, повидаться с нотариусом, с биржевым маклером… Но в час я буду у неё, буду с нею!… Потом в половине пятого собрание в Вожираре в честь Книппердинка… В шесть пойду в „Либертэр“… Вечером — манифестация… Вчера в воздухе так и пахло уличными схватками. Сегодня может завариться каша… Не вечно на бульварах хозяйничать этим юным патриотам! Подготовка к вечерней манифестации идёт хорошо. Всюду расклеены афиши… Федерация строительных рабочих выпустила воззвание к профессиональным союзам… Важно, чтобы это профессиональное движение было прочно связано с деятельностью партии…»
Он выбежал в коридор, налил в кувшин воды из-под крана и, обнажившись до пояса, облился прохладной водой.
Внезапно ему припомнился Манюэль Руа, и он мысленно продолжал свой спор с молодым врачом. «По сути дела, вы обвиняете в антипатриотизме тех, кто восстаёт против вашего капитализма! Достаточно выступить против вашего строя, чтобы прослыть плохим французом! Вы говорите: „родина“, — ворчал он, обливая голову, — а думаете: „общество“, „класс“! Защита родины у вас не что иное, как замаскированная защита вашей социальной системы. Зажав в руках концы полотенца, он крепко растёр себе спину, мечтая о грядущем мире, где различные страны будут существовать в качестве автономных местных федераций, объединённых под эгидой одной пролетарской системы.»
Затем мысль его снова вернулась к профессиональному движению: «Чтобы делать настоящее дело, надо работать внутри профессиональных союзов…» Тут он снова нахмурился. Зачем он здесь, во Франции? Да, информация, — и он старается справиться с этим делом как можно лучше: ещё вчера он отослал в Женеву несколько кратких «донесений», которые Мейнестрель, наверно, сумеет использовать; но он нисколько не переоценивал свою роль наблюдателя и осведомителя. «Приносить пользу, настоящую пользу… Действовать…» Он приехал в Париж с этой надеждой, и его злило, что он играет роль простого зрителя, только регистрирует разговоры, новости и ничего не делает, — просто не может ничего сделать! Никакое действие невозможно сейчас в области интернациональных революционных связей, которою он вынужден был ограничиться. Не может быть никакого реального действия для тех, кто не член настоящего боевого отряда, кто не входит — и уже давно — в какую-нибудь конкретную, вполне оформленную организацию. «Это и есть проблема одиночки перед лицом революции, — подумал он с внезапным чувством уныния. — Я порвал с буржуазией из инстинктивного стремления бежать… Это было возмущение одиночки, а не классовый протест… Я всё время занимался самим собою, искал в самом себе…
Он кончил одеваться в том состоянии смятения и подавленности, которое часто на него находило, но, к счастью, продолжалось недолго, быстро рассеиваясь при столкновении с кипучей внешней жизнью.
«Ну, пойдём за новостями», — встряхнувшись, сказал он самому себе.
Этой мысли было достаточно, чтобы поднять его настроение. Жак повернул ключ в замке и быстро вышел на улицу.
