— Так вот, — продолжал Руа, — если вы человек добросовестный, то вынуждены будете признать: момент неплохо выбран, чтобы решить старую распрю и восстановить наконец национальную честь.
— Национальную честь! — вне себя прогремел Штудлер.
Дверь отворилась, и вошёл Жуслен.
— Всё ещё спорите? — заметил он с усталым видом.
(Этот был в халате. Он питал отнюдь не больше иллюзий, чем остальные. Он знал, что через двадцать один день его наверняка уже не будет здесь, чтобы установить результат посева микробов, которому он отдал сегодня всё утро, но считал своим долгом работать так, словно ничего не произошло. «Прежде всего это помогает не думать», — сказал он как-то Антуану с грустной улыбкой, спрятанной в глубине его серых глаз.)
— Повсюду один и тот же дурацкий припев! — крикнул ему Штудлер, пожимая плечами. — Здесь — честь Франции! Там — самолюбие Австрии! В России — защита славянского престижа на Балканах!… Как будто обеспечить мир народов, — даже если признать, что мы зашли слишком далеко, — не в тысячу раз
Он приходил в ярость, видя, что националисты всегда присваивают себе монополию на благородство, бескорыстие, героические доблести, ибо хоть и не принадлежал ни к одной партии, отлично знал, что активным борцам — революционерам, которые во всех столицах ведут ожесточённую борьбу с силами войны, более чем кому бы то ни было свойственны величие и самоотречение, готовность превзойти себя ради трудно достижимого идеала, пылкость и сила духа, создающие героев.
Он не смотрел ни на Жуслена, ни на Руа; его неподвижный пророческий взгляд горел каким-то сосредоточенным блеском.
— «Национальная честь»! — проворчал он ещё раз. — Все высокие слова уже мобилизованы, чтобы усыпить сознание людей!… Кому-то надо во что бы то ни стало прикрыть нелепость всего происходящего, помешать всякому проявлению здравого смысла!
— Браво, Халиф! — презрительно бросил Руа.
— Ну, ну! — мягко произнёс Жуслен, кладя руку ему на плечо.
К юному Манюэлю Руа, их общему любимцу, он питал те же чувства, что и Антуан. Он любил его, сам хорошенько не зная, за что. За его спокойное мужество, за великодушную наивность. В этом воителе, исполненном нетерпения и бесхитростной готовности пожертвовать собой, он видел ту красоту, к какой именно он, Жуслен, человек науки и философских рассуждений, не мог оставаться безразличным. Он уважал в Руа тот идеал чистоты, ту наивную веру в возрождение через войну, за которую юноше, без сомнения, предстояло заплатить кровью.
— Честь… — проговорил он негромко. — По-моему, большая ошибка допускать проникновение моральных критериев в такую сферу, где они не имеют смысла: в экономическую борьбу, разъединяющую государства. Это всё извращает, всё отравляет. Парализует всякую реальную возможность соглашения. Придаёт вид сентиментальных идеологических конфликтов,
— Кайо в 1911 году хорошо это понял, — с горячностью вставил Халиф. — Если бы не он…
Руа запальчиво перебил его.
— Вы, конечно, предпочли бы видеть своего Кайо в министерстве иностранных дел, а не на скамье подсудимых?
— Разумеется. И вы можете мне поверить, дорогой мой, что, если бы он остался у власти, мы не пришли бы к тому, к чему пришли!… Если бы не он, всеобщая война — это радостное событие, приближение которого, по-видимому, преисполняет восторгом вас и ваших друзей — произошла бы, на счастье народов, тремя годами раньше!… Он не говорил о национальной чести, он говорил о делах; он один, вопреки всему и всем, упорно стоял за программу, построенную на реальных фактах, на непосредственной выгоде!… И благодаря этому ему удалось избежать самого худшего!
Жуслен заметил недобрый огонёк, загоревшийся в глазах Руа. Он поспешил вмешаться.
— Я тоже считаю, что эта программа, если бы только упорно за неё держались, не вызвала бы таких противоречий, которые нельзя было бы разрешить путём дипломатических сделок, взаимных уступок. Деловые интересы легче примирить, чем чувства!… Да, я тоже считаю, что такой человек, как Кайо… И если война разразится, то весьма возможно, что историки, сумевшие найти связь между судьбами народов и носом Клеопатры, сумеют также, освещая сложные причины настоящего конфликта, придать должное значение роковому выстрелу из револьвера в редакции «Фигаро».
Руа самоуверенно рассмеялся.
