Семья Тибо. Том 2 полностью

Пожалуй, самое болезненное — рана во рту; она не даёт глотать слюну, говорить, пить, почти не даёт дышать. Жак пробует осторожно пошевелить языком. В глубине горла у него упорно держится вкус бензина, горелого лака…

«И потом, знаешь ли, все ночи в поле, начеку… А когда батальон подошёл к Каршпаху…»

Да, у него ранен язык; он распух, разорван, с него содрана кожа… По-видимому, ему попал в лицо какой-нибудь обломок или он разбил подбородок при падении. Впрочем, нет. Ведь болит у него внутренность рта. Его ум работает. «Я поранил язык зубами», — говорит он себе наконец. Но это напряжение внимания отняло у него последние силы. Он снова опускает веки. Перед закрытыми глазами пляшут огни… В ногах не прекращается острая, колющая боль. Он слабо стонет и вдруг снова отдаётся ощущению покоя… забытью…

— Повсюду ожоги… ноги вдребезги… шпион.

Он открывает глаза. По-прежнему сапоги, краги.

Жандармы подошли ближе к носилкам. Вокруг них образовалась толпа. «Должно быть, этот аэроплан…» — «А, таубе? Брикар видел его…» — «Брика?» — «Нет! Брикар, долговязый унтер из пятого». — «Ничего от него не осталось, от ихнего таубе». — «Одним меньше!» — «Этому Стеклянному ещё повезло… Может, выкарабкается, несмотря на свои ноги…» Голос знаком Жаку. Он поворачивает голову. Это говорит и смотрит на него пожилой жандарм, похожий на деревенского кюре, с тусклыми глазами, с облысевшим лбом, тот самый, который давал ему пить. «Ещё чего!» — бросает другой жандарм, маленький, плотный, черноволосый; он похож на корсиканца; глаза у него словно раскалённые угли. «Слышите, начальник? Маржула сказал, что Стеклянный выкарабкается! Ненадолго!» Жандармский бригадир хохочет. «Ненадолго! Это верно… Паоли прав. Ненадолго!» Это высокий детина с новенькими нашивками на рукавах. У него чёрная, очень густая борода, из-за которой видны только две скулы цвета сырого мяса. «Если так, почему же с ним не разделались на месте?» — спрашивает кто-то из солдат. Бригадир не отвечает. «И далеко вы его потащите?» — «Надо доставить его в штаб корпуса», — поясняет корсиканец. Бригадир отворачивается, недовольный. Он брюзжит поучительным тоном: «Мы ожидаем приказа». Какой-то сержант пехоты разражается мальчишеским смехом: «В точности как мы! Вот уже два дня, как мы его ждём, этого самого приказа!» — «А вместе с ним и похлёбки!» — «Ну и неразбериха!» — «Кажется, больше нет даже связистов… Полковник…» Их прерывает свисток. «Разбирай винтовки! Колонна выступает!» — «Надеть ранцы! Вставайте, вы там! Надеть ранцы!»

Шум и суматоха царят сейчас вокруг Жака. Колонна трогается в путь. Он проваливается в тёмную яму. Вода булькает вокруг его лодки: одна более сильная волна приподнимает её, укачивает, относит в сторону…

«Держи правее!» — «Что случилось?» — «Правее!» Толчки. Жак открывает глаза. Перед ним спина жандарма, который несёт передок носилок.

Колонна извивается, людской поток огибает мёртвого мула: забытый на дороге, он лежит, раздувшийся, ногами кверху, распространяя зловоние. Солдаты отплёвываются и с минуту отмахиваются от мух, облепляющих лица. Затем, ковыляя, выравнивают ряды; а подбитые гвоздями подошвы снова возобновляют свой скрежет по каменистой почве.