Слева — связи нет! Справа — тоже! Какого дьявола можно сделать в этой неразберихе?» Он отходит к своим солдатам. «Послушайте, начальник, уйдём отсюда…» — бормочет Маржула. «Глядите-ка, там зашевелились!» — говорит Паоли. В самом деле, ряд за рядом батальон, лежавший в траве, перебежками взбирается на гребень косогора и, опять-таки ряд за рядом, исчезает на противоположной стороне. «Вперёд!» — кричит капитан. «И мы тоже — вперёд!» — говорит бригадир.
Носилки поднимают, трясут. Жак стонет. Никто не слушает его, никто не слышит. О, пусть его оставят… пусть дадут ему умереть здесь… Он закрывает глаза. О, эти толчки… Через каждые пять — десять метров носилки резко падают в траву; жандармы, опустившись на колени, с минуту переводят дух и снова трогаются в путь. Справа, слева солдаты перебежками взбираются по очереди на косогор. Наконец и жандармы добираются почти до самого гребня, — им осталось несколько метров. Капитан здесь. Он объясняет: «По ту сторону, на дне оврага, должны быть лес и дорога… Думаю, что лесом мы пройдём к юго-западу. Но надо будет поторопиться… После гребня мы окажемся на виду…» Наступила очередь последнего пехотного взвода. «Вперёд!» — «За ними!» — кричит бригадир. Носилки ещё раз отрываются от земли и достигают гребня. Перерезанный кустарником луг спускается к лесистому ущелью, за которым начинается лес, загораживающий горизонт. «Надо кубарем скатиться вниз, напрямик, самым коротким путём, и всё тут! Вперёд!» И вдруг долгий свист раздирает воздух; скрежещущий, сверлящий звук, всё громче, громче… Носилки ещё раз тяжело падают в траву. Жандармы распластались на земле, среди солдат. У каждого одна мысль: сделаться как можно более плоским, вдавиться, уйти в землю, подобно тому как уходят в песок подошвы ног после отлива. Глухой мощный взрыв раздаётся впереди, по ту сторону оврага, в лесу. На всех лицах выражение панического страха. «Нас нащупали!» — «Живо вперёд!» — «В лесу-то нас и перебьют!» — «В овраг! В овраг!» Солдаты вскакивают и большими прыжками сбегают по склону, пользуясь малейшим кустиком, малейшей неровностью почвы, чтобы сплющиться на земле перед новой перебежкой. Жандармы бегут за ними, раскачивая, тряся носилки. Они достигают наконец опушки леса. Жак теперь — лишь неподвижная груда окровавленного мяса. Во время спуска вся тяжесть тела давила на его сломанные ноги. Ремни впились ему в руки, в ляжки. Он уже ничего не сознаёт. В ту секунду, когда носилки, словно снаряд, пробиваются сквозь ели опушки, он на миг приоткрывает глаза; его хлещут ветки, колют иглы, сдирая кожу с лица, с рук. И вдруг — успокоение. Ему кажется, что жизнь уходит от него так, как у человека вытекает кровь, — тёплой, вызывающей тошноту струёй… Головокружение… Падение в пустоту… Аэроплан, листовки…
Свист гранаты раздаётся в воздухе, приближается, проносится мимо… Жак открывает и закрывает глаза… Гул голосов… Тень, неподвижность…
Носилки лежат под деревьями на земле, усыпанной хвоей. Вокруг какое-то неопределённое движение… Тесно прижатые друг к другу, словно слитые в одну сплошную массу, пехотинцы, сутулясь в своей неудобной одежде, связанные винтовками и ранцами, цепляющимися за ветки, топчутся на месте, не в силах ни двинуться вперёд, ни повернуть назад. «Не напирайте!» — «Чего мы ждём?» — «Выслали дозор». — «Надо проверить, безопасно ли в лесу». Офицеры и унтер-офицеры выходят из себя, но никак не могут перегруппировать своих солдат. «Тише!» — «Шестая, ко мне!» — «Вторая!…» Недалеко от носилок какой-то солдат прислонился к ёлке, и сон вдруг сморил его, мёртвый сон. Он молод; у него ввалившиеся щёки, серое лицо, одеревеневшая рука бессознательно прижимает винтовку к бедру: он как будто взял на караул. «Говорят, третий батальон отправлен во фланговое охранение, чтобы прикрыть…» — «Сюда, ребятки, сюда!» Это кричит капрал, коренастый крестьянин, который входит в лес, ведя за собой своё звено, словно курица цыплят.
