— «Париж — третьего мая 1918 года — семь часов пятнадцать минут. — Доктору Тибо — Клиника для отравленных газами — Мускье под Грассом — Приморские Альпы». Записали?
— При-мор-ские, — повторил вестовой.
— Продолжаю: «Тётя Вез… Виктор-е-з… тётя Вез скончалась — Похороны приюте воскресенье десять часов — Целую. Подпись Жиз». Всё. Повторяю…
Пройдя вестибюль, вестовой направился в выходу. В дверях канцелярии показался старик санитар в белом фартуке, с подносом в руках.
— Идёшь наверх, Людовик? Занеси-ка телеграмму в пятьдесят третью палату.
В пятьдесят третьей пусто, постель застлана, комната убрана. Людовик подошёл к открытому окну и выглянул в сад: военного врача Тибо нигде не было видно. Несколько ходячих больных в голубых пижамах и ночных туфлях, в солдатских или офицерских кепи, оживлённо разговаривая, прогуливались на солнышке; другие, растянувшись в шезлонгах под кипарисами, читали газеты.
Санитар взял поднос, на котором остывал стакан с отваром, я вошёл в палату к пятьдесят седьмому. Уже больше двух недель пятьдесят седьмой не вставал с постели. Полусидя в подушках, с потным, худым лицом, небритый, он дышал трудно, и хрип его был слышен в коридоре. Людовик налил в стакан две ложки лекарства, поддержал больному голову, чтобы удобнее было пить; вылил содержимое плевательницы в умывальник; потом, сказав несколько ободряющих слов, отправился на розыски доктора Тибо. Для очистки совести, прежде чем спуститься вниз, он заглянул в палату номер сорок девять. Полковник, откинувшись на спинку плетёного шезлонга, поставив плевательницу рядом с собой, играл с тремя офицерами в бридж. Доктора Тибо и здесь не оказалось.
— Он, должно быть, на ингаляции, — сказал доктор Бардо, встретившийся Людовику внизу у лестницы. — Дай мне, я туда иду.
Больные, закрыв головы полотенцами, сидели перед ингаляторами. Густо пахнувший мятой и эвкалиптом пар наполнял маленькую, сильно нагретую комнату, где царили молчание и полумрак.
— Антуан, тебе телеграмма.
Антуан высунул из-под полотенца побагровевшее лицо, по которому капельками бежал пот. Он отёр глаза, удивлённо взял из рук Бардо телеграмму, прочёл её.
— Что-нибудь важное?
Антуан отрицательно покачал головой. Глухим, сдавленным, беззвучным голосом он с трудом произнёс:
— Родственница… старуха… умерла!
И, засунув телеграмму в карман пижамы, снова скрылся под полотенцем.
Бардо тронул его за плечо.
— У меня готов твой анализ. Приходи, когда кончишь.
Доктор Бардо принадлежал к тому же поколению, что и Антуан. Они были знакомы давно, ещё по Парижу, с тех пор как поступили на медицинский факультет. Но потом Бардо пришлось прервать учение и уехать на два года лечиться в горы. Он поправился, но, вынужденный беречься и не доверяя парижской зиме, защищал диплом в Монпелье и специализировался на лёгочных заболеваниях. В самый момент объявления войны он был директором санатория в Ландах. В 1916 году Сегр, профессор медицинского факультета в Монпелье, учитель доктора Бардо, пригласил его в клинику для отравленных газами, которую Сегру поручено было организовать на юге, и они вместе создали в Мускье под Грассом это заведение, где сейчас находилось на излечении шестьдесят — семьдесят солдат и около двадцати человек командного состава.
Сюда-то и попал в начале зимы Антуан, отравленный ипритом в ноябре 1917 года во время инспекционной поездки по фронту в Шампани; он выбрал Мускье, перепробовав без всякого результата чуть ли не десяток тыловых госпиталей.
