— И ты думал побывать в Париже и не посмотреть нашего малыша? — с упрёком вздохнула Жиз. — Женни будет в отчаянии.
— А ты никому ничего не говори, глупышка.
— Нет, — ответила Жиз странно серьёзным тоном и вдруг потупилась. — От Женни я ничего не желаю скрывать и не буду.
Антуан удивлённо взглянул на неё и промолчал.
— Ты думаешь, тебе продлят отпуск? — снова приступила она.
— Попытаюсь.
— А как?
Он продолжал сочинять:
— Попрошу Рюмеля позвонить в военное учреждение, от которого это зависит.
— Рюмель… — повторила задумчиво Жиз.
— Всё равно я хотел заехать к нему сегодня. Я ни разу не видел его с тех пор, как… Хочу поблагодарить его за хлопоты по нашему делу.
Первый раз в течение этого дня разговор коснулся смерти Жака. Лицо Жиз вдруг передёрнулось, на смуглой коже выступили пятна.
(Осенью 1914 года она долго не хотела верить, что Жак умер. Упорное молчание Жака, сообщение его женевских друзей о его исчезновении, печальная уверенность Женни, Антуана — ничто не могло её переубедить. «Он просто воспользовался тем, что сейчас война, и снова убежал, — упрямо думала она. — Он опять вернётся к нам». И, молясь за упокой его души, продолжала ждать живого Жака. В это-то время она и привязалась к Женни. Привязалась сначала не без расчёта, даже несколько неприглядного: «Когда Жак вернётся, он увидит, что мы дружим; я останусь при них третьей. И, может быть, он будет мне благодарен за то, что я заботилась о Женни во время его отсутствия…» Когда от Рюмеля стало известно о сгоревшем аэроплане, когда она своими глазами прочла копию официального донесения, ей пришлось признать очевидность случившегося. Но в глубине сердца неясное предчувствие говорило, что это ещё не вся правда. Даже теперь бывали мгновения, когда она думала: «А вдруг?»
Жиз снова наклонила голову, чтобы не встречаться взглядом с Антуаном; несколько мгновений она сидела молча, с трудом удерживая слёзы, будто что-то внезапно оборвалось в ней. Наконец, чтобы не разрыдаться, она стремительно поднялась с места и пошла в буфетную.
«Как она раздалась, — подумал Антуан, следя за ней глазами и досадуя, что невольно её огорчил. — Бёдра! Грудь! По фигуре ей можно дать на десять больше, лет тридцать, по крайней мере!»
Он вытащил из кармана ожерелье. Маленькие, пахнувшие мускусом зёрнышки сизо-свинцового оттенка, величиной с вишнёвую косточку, чередовались с бусинами старого янтаря, и формой и цветом напоминавшими мирабель. Такая же темноватая желтизна, чуть прозрачная, чуть тусклая — желтизна перезревшей мирабели. Машинальным движением он вертел ожерелье между пальцами, янтарь теплел, и Антуану казалось, будто он только что снял ожерелье с шеи Рашели.
Когда вошла Жиз с блюдом клубники, вся горечь печали ещё так ясно читалась на её лице, что Антуан почувствовал волнение. Пока она ставила блюдо на стол, он молча погладил её смуглую руку, перехваченную у запястья серебряным браслетом. Жиз вздрогнула; ресницы её затрепетали… Избегая его взгляда, она села на место, и две крупные слезы выступили на её глазах. Потом, не скрывая больше своего горя, она повернулась к Антуану со смущённой улыбкой и несколько мгновений молчала.
— Какая я глупая, — вздохнула она наконец. И стала чинно посыпать клубнику сахаром. Но тут же поставила сахарницу на стол и резко выпрямилась. — Знаешь, отчего я больше всего страдаю, Антуан? Никто вокруг меня не произносит его имени… Женни не перестаёт думать о нём, я это знаю, чувствую; она и маленького так горячо любит потому, что он сын Жака… И Жак всегда с нами, любовь, которую я питаю к Женни, рождена памятью о Жаке. А разве она стала бы относиться ко мне так нежно, разве стала бы обращаться со мной, как с сестрой, не будь этого? Но никогда, никогда Женни не говорит со мной о нём, будто нами обеими владеет какая-то тайна, связывает нас навсегда, и мы никогда не напоминаем о ней ни словом. Но меня это гнетёт, Антуан… Я сейчас тебе скажу, — продолжала она, почти задыхаясь. — Она гордая, Женни, с ней нелегко. Она… Я её хорошо теперь знаю!… Я её люблю, я жизнь бы отдала за неё и за малыша! Но я страдаю. Страдаю оттого, что она такая замкнутая, такая… не знаю, как и сказать… Видишь ли, я думаю, что она мучается мыслью, что Жака все, кроме неё, недооценивали. Воображает, будто лишь она одна его понимала! И во что бы то ни стало, всеми силами души цепляется за то, что была единственной. Вот почему она не желает ни с кем о нём говорить. Особенно со мной! И всё же… Всё же…
Крупные слёзы катились по щекам Жиз, хотя лицо её, внезапно постаревшее, уже не выражало печали, а только страсть, гнев, ещё что-то дикарское, чего Антуан не мог постичь. Он задумался. Он был удивлён: никак он не предполагал, что Женни и Жиз могут сойтись так близко.
