Он улыбнулся. Он и сам ещё не знал хорошенько, что он сделает, но в одном был уверен: вопреки всему, что казалось таким реальным ещё нынче утром, он никогда не вернётся к прежнему образу жизни.
— Эскалоп, лапша с маслом, клубника. Угодила? — сказала Жиз. Она отказывалась понимать неприязнь Антуана к этой жизни, которую он сам устроил полностью по своему вкусу. Лишённая воображения, она не слишком интересовалась планами на будущее.
— Ты совсем захлопоталась, милая хозяюшка, — заметил Антуан, оглядывая стол.
— Через десять минут всё будет готово. Вот только салфетки найду.
— Я сам поищу.
Чуть ли не всю бельевую занимала складная кровать, — её так и не сложили, не прибрали. В ямке матраса Антуан увидел чётки. На стульях в беспорядке лежала одежда.
«Почему она не ночует в угловой комнате?» — подумал он.
Антуан открыл дверцы одного шкафа, затем второго, третьего. Все три шкафа были набиты новым бельём. Тут были простыни, наволочки, купальные халаты, тряпки, фартуки. Стопки белья — не распакованные ещё и перевязанные красной тесёмкой. Он пожал плечами. «Какая нелепость. Оставить только самое необходимое. Всё прочее на продажу!» Однако он притянул к себе стопку салфеток и вытащил две.
«Знаю почему! Она просто не хотела ночевать в той комнате, потому что там жил раньше Жак…»
Он шёл по коридору медленным шагом, рассеянно ощупывая стены, выкрашенные масляной краской, приоткрывая двери и с любопытством заглядывая в комнаты, будто осматривал чью-то незнакомую квартиру.
В передней он остановился перед двустворчатой дверью, которая вела в его приёмную. Он колебался. Наконец повернул ручку двери. Ставни были закрыты. Мебель, покрытую чехлами, сдвинули к книжным шкафам. Комната казалась поэтому ещё больше. Солнце пробивалось между щелями ставен, и в рассеянном свете кабинет был похож на огромную провинциальную гостиную, куда хозяева заходят только по случаю приезда гостей.
Ему вспомнились последние дни июля 1914 года, газеты, которые приносил Штудлер, споры, тревоги… И посещения Жака. Кажется, Жак приходил к нему вместе с Женни? Не в самый ли день мобилизации?
Прислонившись к косяку, он потихоньку внюхивался в здешний запах — это был всё тот же запах, но более стойкий, более крепкий, чем в других комнатах, а также какой-то другой, душистее… Посредине стоял большой, министерский письменный стол, накрытый простынёй и оттого похожий на детский катафалк.
«Что они здесь нагромоздили?»
Наконец он решился войти и приподнял простыню. Весь письменный стол был завален пачками газет и брошюрами. Сюда с первых же дней войны консьержка сносила кипы справочников, множество каталогов, газет, журналов, а также проспектов, которые присылали ему лаборатории.
«Чем же здесь всё-таки пахнет?» — повторял он про себя. К привычному запаху примешивался какой-то другой, тяжёлый, немного напоминавший аромат бальзама.
Антуан машинально разорвал бандероль с каким-то медицинским журналом, перелистал его. И вдруг он подумал о Рашели. Почему не об Анне? Ведь он не вспоминал о Рашели уже многие месяцы. «Что с ней сталось? Где она теперь? Должно быть, в тропиках со своим Гиршем, далеко от Европы, далеко от войны». Он отложил на камин несколько брошюр, чтобы взять их с собой в Мускье. Сейчас в этих журналах засели сплошь старые врачи, не подлежащие мобилизации. Им-то лафа! Вот они и пользуются и печатают всякую заваль!… Он пробегал глазами оглавления. Изредка попадалась статья, присланная из фронтового госпиталя: какой-нибудь молодой врач, урвав свободный час, описывал интересный случай из своей практики. Главным образом хирург… Хоть в чём-то война пошла на пользу: хирургия двинулась вперёд. Он копался в этой куче, вытаскивал наудачу какую-нибудь брошюрку и бросал на камин. «Если бы только я мог дописать статью насчёт заболеваний дыхательных органов у детей, Себийон, конечно бы, её напечатал в своём журнале».
