И вдруг она поняла и ужаснулась. Она представила себе, что Жак неожиданно возвращается; и странное дело — почувствовала не только радость, но и смятение. Не стоило лгать себе. Если бы Жак четырнадцатого года был внезапно возвращён ей, явился каким-то чудом перед сегодняшней Женни, то, пожалуй, место, которое она свято хранила для него в душе, — верила, что хранит, — она не смогла бы вернуть ему неприкосновенным.
Женни подняла на Антуана взгляд, полный отчаяния. Но он ничего не заметил. Широко расставив руки, сжав кулаки, он старался натянуть моток как можно туже. Следя за сматываемой ниткой, он мерно подавался то вправо, то влево, буквально не смея отвести глаз от мотка. Он чувствовал себя немного смешным. До боли сводило плечи. Он упрекал себя за то, что необдуманно предложил свои услуги; а теперь от долгого сидения с поднятыми руками на низеньком стульчике с минуту на минуту усиливалась одышка; он знал, что ему вредно быть так близко от огня и что, раздеваясь у себя в холодной комнате, он обязательно простудится…
Женни хотелось снова поговорить с ним о себе, о Жаке, о мальчике, — как нынче утром в спальне. Эти минуты необычной для неё откровенности были так сладостны, что она не переставала ощущать их целый день. Но вот опять она почувствовала себя скованной. В этом-то и заключалась её внутренняя драма — в этой неспособности к общению, в том, что она была обречена на вечную отчуждённость. Самому Жаку не смогла бы она открыться вся, без недомолвок. Сколько раз упрекал он её за то, что она «непроницаема». Эти воспоминания жгли её, владели ею с прежней силой. Сумеет ли она подойти к своему сыну, когда он вырастет? Не оттолкнёт ли его от себя, сама того не желая, своей сдержанностью, своей кажущейся холодностью?
Бой часов заставил их обоих одновременно поднять голову, и вдруг они поняли, что молчат уже несколько минут.
Женни улыбнулась.
— Знаете, остальные мотки придётся оставить на завтра. Кончим только этот. Надо идти. — И, быстрым движением сматывая начатый клубок, она объяснила: — Не то Жиз заснёт, и я её разбужу… А она очень нуждается в отдыхе…
Антуан вспомнил две одинаковые постели и понял, почему Жиз не попрощалась с Женни на ночь. Они жили в одной комнате. Обе они спали под портретом Жака, рядом с детской кроваткой. И, представив мрачное детство, которое провела Жиз в доме г‑на Тибо, он почувствовал радость: «Бедняжка Жиз нашла себе наконец семью». Слова Николь пришли ему на память. Выйдет ли она за Даниэля? Он, сам не зная почему, не верил в это. Впрочем, она может быть счастлива и без замужества. Может найти смысл жизни и радость жизни в близости Женни и Жан-Поля. Этим двум существам, в которых для неё оживал Жак, она отдаст всю свою нерастраченную нежность, свою преданность верного пса. А с годами ещё больше станет походить на мулатку, темнокожая, с седыми волосами, станет старенькой и доброй «тётей Жи»…
Закончив мотать клубок, Женни поднялась, уложила шерсть в ящик, засыпала тлеющие поленья золой и взяла со стола большую керосиновую лампу.
— Дайте я снесу, — сказал Антуан не особенно уверенным тоном.
Он так хрипло и прерывисто дышал, что Женни решила избавить его от хлопот.
— Нет, благодарю. Я ведь привыкла. Я всегда ложусь последней.
У дверей она остановилась и, высоко подняв лампу, оглядела комнату, желая удостовериться, все ли в порядке. Медленно скользнув взглядом по старой гостиной, она повернулась к Антуану.
— Нет, я не хочу воспитывать его среди этой обстановки, — сказала она решительно. — Как только кончится война, я переменю жизнь. Уеду отсюда.
— Уедете?
— Я хочу покинуть всё это, — повторила она твёрдо и убеждённо. — Хочу уехать отсюда.
— Но куда? — Вдруг ему показалось, что он догадался. — В Швейцарию?
Женни ответила не сразу.
— Нет, — произнесла она наконец. — Об этом я, разумеется, думала. Но после Октябрьской революции все, кто были настоящими друзьями Жака, уехали оттуда в Россию… Одно время я сама подумывала о России… Но я решила, что Жан-Поль должен воспитываться во Франции. Я останусь во Франции, но уеду от мамы, уеду от Даниэля. Устрою жизнь по-своему. Быть может, где-нибудь в провинции. Всё равно где, мы поселимся вместе с Жиз. Будем работать. И воспитаем маленького таким, каким он должен быть, каким хотел бы видеть его Жак.
— Женни, — взволнованно сказал Антуан, — надеюсь, что к тому времени я снова смогу работать, и моим долгом будет…
Она отрицательно покачала головой.
— Спасибо. От вас, в случае необходимости, я, не колеблясь, приняла бы помощь. Но я хочу сама зарабатывать. Я хочу, чтобы мать Жан-Поля была независимой женщиной, женщиной, которая своим собственным трудом завоюет себе право самостоятельно мыслить и действовать так, как она считает нужным… Вы порицаете меня?
— Нет, нисколько.
Женни поблагодарила его взглядом. Она, очевидно, высказала всё, что у неё было на душе, отворила дверь и стала первая подыматься по лестнице.
Она вошла вместе с Антуаном в отведённую ему комнату. Поставила на стол лампу, посмотрела, все ли приготовлено на ночь. Потом протянула ему руку.
