Семья Тибо. Том 2 полностью

Антуан усилием воли поборол оцепенение и пошёл, как лунатик, через этот город мёртвых. Он шёл прямо на обелиск, чтобы сократить путь и выйти к Тюильри и набережным. Переход по этому лунному полю под опрокинутым небом показался ему нескончаемым. Мимо него беспорядочно пронеслась группа бельгийских солдат. Потом его обогнала чета стариков. Они бежали, неловко поддерживая друг друга, их несло, как щепки в водовороте. Старик крикнул: «Прячьтесь в метро!» И только когда они уже исчезли в темноте, Антуан ответил что-то.

Воздух гудел сотнями невидимых моторов, шум которых сливался в единую долгую металлическую дрожь. На востоке, на севере артиллерия неистовствовала; кольцо противовоздушной обороны, не переставая, выплёвывало снаряды; и каждую минуту новая батарея вступала в действие, всё ближе и ближе. Скользящие пучки прожекторов мешали разглядеть, где происходят взрывы. В промежутках между залпами слышалась трескотня пулемётов.

«Возле Королевского моста», — подумал он машинально.

Антуан пошёл по набережной, вдоль парапета. Ни автомобилей. Ни фонарей. Ни человеческого существа. Под этим обезумевшим небом — необитаемая земля. Он был наедине с этой рекой, которая текла, поблёскивая, широкая и спокойная, как самая обыкновенная деревенская речка в лунную ночь.

Он остановился на минуту и подумал: «Я ждал этого, я отлично знал, что погиб…» И машинально пошёл дальше.

Гул нарастал столь стремительно, что было немыслимо определить характер звуков. Но вдруг глухой разрыв вырвался из общего грохота. А за ним ещё и ещё. «Бомбы, — подумал Антуан. — Они прорвались». Где-то далеко в направлении Лувра фабричные трубы вдруг чётко обозначились на розовом небе, словно освещённом бенгальским огнём. Он обернулся. Новые венчики пожаров багровели то тут, то там — в Левалуа, очевидно, в Пюто. «Повсюду горит». Он забыл о своей беде. Перед лицом этой невидимой, неясной угрозы, которая нависала надо всем, как слепой приговор разгневанного божества, неестественное возбуждение подстёгивало его, злобное опьянение придавало ему силы. Он ускорил шаги, дошёл до моста, пересёк Сену и погрузился во тьму улицы Бак. Не заметив мусорного ящика, он споткнулся и, чтобы не упасть, сделал резкое движение, которое отозвалось в бронхах мучительной болью. Затем пошёл по мостовой, определяя направление по светящейся просеке, проложенной в небе прожекторами. Позади послышался какой-то гул. Антуан едва успел взойти на тротуар. Две машины странного вида с притушенными фарами, сплошь металлические, блестящим вихрем промчались мимо, непрестанно гудя; сзади следовал автомобиль с флажком на радиаторе.

— Пожарные, — произнёс кто-то возле Антуана.

Какой-то прохожий стоял, прижавшись под выступом подъезда. Через каждые пять секунд он вытягивал шею и высовывал голову, словно человек, который пережидает ливень.

Не ответив ни слова, Антуан пошёл дальше. Он снова почувствовал усталость. Шёл он, тяжело таща за собой страшную неотвязную мысль, как тащит бечевщик тяжело гружённую баржу. «Я это знал… Я это знал уже давно». В его отчаянии не было ничего неожиданного: он не был сражён внезапным ударом, он просто согнулся под бременем узнанного. Жестокая уверенность нашла в нём уже заранее приготовленное место. То, что он прочёл во взгляде Филипа, лишь сняло тайный запрет, лишь высвобождало совершенно ясную мысль, давно и глубоко похороненную в сумерках подсознательного.

На углу Университетской улицы, в нескольких шагах от дома, его охватил страх — панический страх перед одиночеством, которое ждёт его там, наверху. Он остановился, готовый броситься обратно. Машинально подняв глаза к небу, по которому ползли полосы света, он старался вспомнить хоть одного человека, возле которого можно было бы притулиться, прочесть сочувствие в его взгляде.

— Никого, — пробормотал он.

И, прижавшись к стене, оглушённый грохотом заградительного огня, гудением аэропланов, разрывами бомб, глухо отдававшимися в голове, Антуан думал об этой непонятной вещи: нет друга! Он был всегда очень общителен, любезен; к нему были привязаны все его больные, к нему прислушивались все его товарищи, его уважали учителя, он был пылко любим два-три раза в жизни, — но у него не было ни одного друга! У него никогда не было друга!… Даже Жак… «Жак умер прежде, чем я успел стать его другом…»

И вдруг он подумал о Рашели. Как было бы хорошо этим вечером укрыться в её объятиях, услышать вновь её ласкающий голос, тёплый шёпот: «Котик мой…» Рашель! Где она? Что с ней сталось? Её ожерелье там, наверху… Ему захотелось взять в руки этот обломок своего прошлого, медленно пропускать между пальцами зёрна янтаря, которые теплели быстро, как живая плоть, вновь услышать гипнотический запах, возвращавший ему близость Рашели.

Он с трудом отошёл от стены и, слегка шатаясь, сделал несколько шагов, которые отделяли его от дверей дома.