— Ничего не имею против переворота, если он произойдёт в Германии! — насмешливо заявил Антуан. — Но, — продолжал он серьёзно, — я хотел бы посмотреть на вас всех, когда дело коснётся созидания вашего нового мира. Ибо, как бы вы там ни старались, вам придётся перестраивать его на старых основах. А главная основа не изменится: это человеческая природа!
Жак внезапно побледнел. Он отвернулся, чтобы скрыть своё смущение.
Антуан нечаянно коснулся безжалостной рукой самой глубокой раны в душе Жака — раны сокровенной, неизлечимой… Вера в человека грядущего дня, в которой было оправдание революции и стимул всякого революционного порыва, — эта вера, увы, появлялась у Жака лишь периодически, вспышками, под влиянием минуты; он никогда не смог проникнуться ею по-настоящему. Его жалость к людям была безгранична; он всем сердцем любил человечество; но, как ни старался переубедить себя, повторяя с пылкой убеждённостью заученные формулы, он не мог не относиться скептически к нравственным возможностям человека. И в глубинах своей души таил трагическое сомнение: он не верил, не мог по-настоящему верить в непреложность догмата о духовном прогрессе человечества. Исправить, перестроить, улучшить положение человека путём радикального изменения существующих общественных установлений, путём построения новой системы — это возможно! Но надеяться на то, что новый социальный строй обновит также и
— Я не строю себе особых иллюзий насчёт способности человеческой природы к совершенствованию, — признался он слегка изменившимся голосом. — Но я утверждаю, что современный человек представляет собой изуродованное, униженное господствующим социальным строем существо. Угнетая трудящегося, господствующий строй духовно обедняет его, унижает, отдаёт его во власть самых низких инстинктов, душит естественное стремление возвыситься. Я не отрицаю, что и дурные инстинкты заложены в человеке со дня рождения. Но я думаю, — мне хочется думать, — что эти инстинкты не единственные. Я думаю, что экономический строй нашей цивилизации не даёт развиваться хорошим инстинктам настолько, чтобы они заглушили собой дурные, и что мы имеем право надеяться на то, что человек станет иным, когда всё, что в нём заложено лучшего, будет иметь возможность свободно расцветать…
Леон приоткрыл дверь. Он подождал, пока Жак кончит свою фразу, и объявил равнодушным тоном:
— Кофе подан в кабинет.
Антуан обернулся.
Нет, принесите его сюда… И будьте добры зажечь свет… Только верхний…
Электричество вспыхнуло. Белизны потолка оказалось вполне достаточно для того, чтобы по комнате разлился мягкий, приятный для глаз свет.
«Ну вот, — подумал Антуан, далёкий от мысли, что на этой почве они с братом могли бы почти что сговориться, — здесь мы касаемся центрального пункта… Для этих наивных людей несовершенство человеческой природы — лишь результат недостатков общества: потому естественно, что они все свои безумные надежды строят на революции. Если бы только они видели вещи такими, каковы они есть… если бы только они захотели понять раз и навсегда, что человек — грязное животное и что тут уж ничего не поделаешь… Всякий социальный строй неизбежно отражает всё самое худшее, что только есть в природе человека… В таком случае — зачем же подвергаться риску всеобщего переворота?»
— Невероятная путаница, существующая в современном обществе, не только материального порядка… — начал было Жак глухо.
Появление Леона с подносом, на котором помещался кофейный прибор, прервало Жака на полуслове.
— Два куска сахара? — спросил Антуан.
— Только один. Благодарю.
Наступило минутное молчание.
— Всё это… Всё это… — пробурчал Антуан, улыбаясь, — скажу тебе откровенно, мой милый, всё это — у-то-пии!…
Жак смерил его взглядом. «Он только что сказал „мой милый“, совсем как отец», — подумал он. Чувствуя, что в нём закипает гнев, он дал ему выход, потому что это избавляло его от тягостного напряжения.
— Утопии? — вскричал он. — Ты как будто не желаешь считаться с тем, что существуют тысячи серьёзнейших умов, для которых эти «утопии» служат программой действий, умело продуманной, точно разработанной, и они только ждут удобного случая, чтобы применить её на деле!… (Он вспоминал Женеву, Мейнестреля, русских социалистов, Жореса.) Быть может, мы с тобой ещё оба проживём достаточно долго, чтобы увидеть в одном из уголков земного шара непреложное осуществление этих утопий! И присутствовать при зарождении нового общества!
