— Человек всегда останется человеком, — проворчал Антуан. — Всегда будут сильные и слабые… Только это будут другие люди, вот и всё. Сильные в основу своей власти положат иные учреждения, иной кодекс, чем наш… Они создадут новый класс сильных, новый тип эксплуататоров… Таков закон… А тем временем что станется со всем тем, что ещё есть хорошего в нашей цивилизации?
— Да… — заметил Жак, как бы разговаривая сам с собой, с оттенком глубокой грусти, поразившей его брата. — Таким людям, как вы, можно ответить только огромным, чудесным экспериментом… До тех пор ваша позиция крайне удобна! Это позиция всех, кто чувствует себя прекрасно устроенным в современном обществе и кто хочет во что бы то ни стало сохранить существующий порядок вещей!
Антуан резким движением поставил свою чашку на стол.
— Но ведь я вполне готов признать другой порядок вещей! — воскликнул он с живостью, которую Жак не мог не отметить с удовольствием.
«Это уже кое-что, — подумал он, — если убеждения остаются независимыми от образа жизни…»
— Ты не представляешь себе, — продолжал Антуан, — насколько я чувствую себя независимым, будучи вне каких-либо социальных условностей! Я едва ли настоящий гражданин!… У меня есть моё ремесло: это единственное, чем я дорожу. Что касается всего остального — пожалуйста, организуйте мир, как вам угодно, вокруг моей приёмной! Если вы находите возможным устроить общество, где не будет ни нищеты, ни расточительства, ни глупости, ни низких инстинктов, общество без несправедливостей, без продажности, без привилегированного класса, где основным правилом не будет закон джунглей — всеобщее взаимопожирание, — тогда смелей, вперёд!… И поторопитесь!… Я ничуть не отстаиваю капитализм! Он существует; я застал его при моем появлении на свет, я живу при нём вот уж тридцать лет; я привык к нему и принимаю его как должное и даже, когда могу, стараюсь использовать его… Однако я вполне могу обойтись и без него! И если вы действительно нашли что-нибудь лучше, — слава тебе господи!… Я лично не требую ничего, кроме возможности делать то, к чему я призван. Я готов принять всё, что угодно, лишь бы вы не заставляли меня отказываться от задачи моей жизни… Тем не менее, — добавил он весело, — как бы ни был совершенен ваш новый строй, даже если вам удастся сделать всеобщим законом идею братства, сильно сомневаюсь, чтобы вам удалось сделать то же самое в отношении здоровья: всегда останутся больные, а следовательно, и врачи; значит, ничего, по существу, не изменится в характере моих отношений с людьми… Лишь бы, — добавил он, подмигнув, — ты оставил в своём социалистическом обществе некоторую…
В передней раздался резкий звонок.
Антуан в недоумении прислушался.
Затем продолжал:
— …некоторую свободу… Да, да! Условие
Он умолк и снова прислушался.
Слышно было, как Леон отворил дверь на лестницу; потом донёсся женский голос. Антуан, опершись рукой о стол, готовый встать при первой надобности, уже принял профессиональную осанку.
Леон появился в дверях.
Он не успел ещё и слова сказать, как в комнату быстро вошла молодая женщина.
Жак вздрогнул. Лицо его внезапно покрылось мертвенной бледностью: он узнал Женни де Фонтанен.
Женни не узнала Жака. Вероятно, она даже не взглянула на него, не заметила. Она направилась прямо к Антуану; в лице её была какая-то судорожная напряжённость.
— Пойдёмте скорей!… Папа ранен…
— Ранен? — переспросил Антуан. — Опасно? Куда?
Женни подняла руку к виску.
Её растерянный вид, её жест, некоторые подробности из жизни Жерома де Фонтанена, известные Антуану, заставили его сразу же предположить драму. Попытка к убийству? К самоубийству?
— Где он?
— В гостинице… У меня есть адрес… Мама там, она вас ждёт… Пойдёмте!…
— Леон! — крикнул Антуан. — Велите Виктору… Скорей машину!… — Он обернулся к молодой девушке: — Вы говорите — в гостинице! Но почему же?… Когда он был ранен?
Женни не отвечала. Она только что обратила внимание на присутствие третьего лица… Жак!
Он потупил глаза. Он почувствовал взгляд Женни, как ожог на своём лице.
Они не встречались со времени памятного лета в Мезон-Лаффите, — целых четыре года!
— Сейчас! Я только захвачу инструменты! — крикнул Антуан на ходу, исчезая за дверью.
Как только Женни оказалась одна лицом к лицу с Жаком, она стала дрожать мелкой дрожью. Она упорно смотрела на ковёр. Уголки её губ незаметно подёргивались. Жак затаил дыхание, весь во власти такого волнения, какого он даже и представить себе не мог за минуту до того. Оба одновременно подняли глаза. Их взгляды встретились: в них отражалось одинаковое недоумение, одинаковая тревога! В глазах Женни мелькнуло выражение ужаса, и она поспешила опустить веки.
Машинально Жак подошёл ближе.
— Сядьте, по крайней мере… — пробормотал он, подставляя ей стул.
