— Туда я не смогу тебя довезти: опоздаю. Но если хочешь, доедем вместе до площади Оперы.
Усевшись в машине, Антуан сейчас же заговорил:
— У Рюмеля очень озабоченный вид… Судя по утренним разговорам в кабинете министра, большое значение придается официальной ноте германского посольства, в которой заявлено, что австрийская нота не ультиматум, а только «требование ответа в кратчайший срок». Говорят, на дипломатическом жаргоне это означает очень многое: с одной стороны, что Германия стремится немного смягчить серьезность предпринятых Австрией шагов, с другой — что Австрия не отказывается от переговоров с Сербией…
— Значит, уже до этого дошло? — сказал Жак. — До того, что люди цепляются за подобные словесные тонкости?
— Вообще-то говоря, поскольку казалось, что Сербия готова капитулировать почти без оговорок, еще сегодня утром там все надеялись на лучшее.
— Но?.. — нетерпеливо спросил Жак.
— Но только что пришло известие, что Сербия мобилизует триста тысяч человек и что сербское правительство, боясь оставаться в Белграде, слишком близко от границы, сегодня вечером намеревается покинуть столицу и переехать в центральный район страны. Из чего можно заключить, что сербский ответ вовсе не будет капитуляцией, как на это надеялись, и что Сербия имеет основания предвидеть вооруженное нападение…
— А Франция? Собирается она действовать, что-нибудь предпринять?
— Рюмель, естественно, всего сказать не может. Но насколько я его понял, в настоящий момент большинство членов правительства считает, что следует проявить твердость и в случае необходимости открыто проводить подготовку к войне.
— Опять политика устрашения!
— Рюмель говорит, — и ясно, что именно таковы указания, данные на сегодня: «При создавшемся положении вещей Франция и Россия могут удержать центральные державы от выступления лишь в том случае, если покажут, что готовы на все». Он говорит: «Если хоть один из нас отступит — война неизбежна».
— И у всех у них, разумеется, есть при этом задняя мысль: «Если, несмотря на нашу угрожающую позицию, война все же разразится, наши приготовления дадут нам преимущество!»
— Конечно. И, по-моему, это вполне правильно.
— Но центральные державы, должно быть, рассуждают точно так же! — воскликнул Жак. — Куда же мы в таком случае идем?.. Штудлер прав: опаснее всего эта агрессивная политика!
— Надо полагаться на специалистов этого дела, — нервно отрезал Антуан. — Они, наверное, лучше нас знают, как поступать.
Жак пожал плечами и замолчал.
Автомобиль приближался к Опере.
— Когда мы с тобой увидимся? — спросил Антуан. — Ты остаешься в Париже?
Жак сделал неопределенный жест.
— Не знаю еще…
Он уже отворил дверцу. Антуан тронул его за рукав.
— Послушай… — Он колебался, ища слов. — Ты знаешь или, может быть, не знаешь, что теперь каждые две недели в воскресенье днем я принимаю у себя друзей… Завтра в три часа приедет Рюмель, чтобы сделать укол, и он обещал мне хоть ненадолго задержаться. Если тебе интересно повидаться с ним, приходи. Принимая во внимание обстоятельства, с ним, пожалуй, имеет смысл побеседовать.
— Завтра в три? — неопределенно протянул Жак. — Может быть… Постараюсь… Спасибо.
В «Юманите» было известно не более того, что Жак узнал от Антуана и Рюмеля.
Жорес уехал на сутки в департамент Роны, чтобы поддержать предвыборную агитацию своего друга Мариуса Муте. Хотя из-за отсутствия патрона в столь серьезное время редакторы были несколько растерянны, среди них господствовало скорее оптимистическое настроение. Ответа на ультиматум ждали без особого беспокойства. Говорили с уверенностью, что Сербия под давлением великих держав проявит достаточную сговорчивость, чтобы у Австрии не оставалось предлога изображать себя оскорбленной. Особенно большую цену придавали тем заверениям, которые германская социал-демократическая партия неоднократно давала французским социалистам: казалось, согласие пред лицом общей опасности было действительно полным. К тому же, все время поступали самые успокоительные сведения о повсеместном росте международного антивоенного движения. Выступления против угрозы войны повсюду становились все более и более серьезными. Различные социалистические партии Европы усиленно обменивались мнениями насчет согласованных и энергичных действий; идея превентивной всеобщей забастовки вырисовывалась все отчетливей.
Выходя из кабинета Стефани, Жак столкнулся с Мурланом, который пришел узнать, какие есть новости. Поговорив немного о политических событиях, старый революционер увлек Жака в уголок.
— Где ты живешь, мальчуган? Знаешь, в настоящий момент полиция усиленно обыскивает меблированные комнаты… У Жерве уже были неприятности. И у Краболя тоже.
Жаку было известно, что его хозяин на набережной Турнель находился под подозрением; и хотя документы у него были в порядке, ему вовсе не улыбалось иметь дело с полицией.
— Поверь мне, — посоветовал Мурлан, — не откладывай! Переезжай сегодня же вечером.
— Сегодня вечером?
Что ж, это было возможно. Только что пробило половина восьмого, а свидание с Даниэлем назначено было на девять. Но куда переехать?
