Перебирая руками по просоленному водами Синего Алустрала дереву, Торвент быстро добрался до одного из многочисленных темных проемов в борту. Как он и ожидал, весельный порт был затянут влажной воловьей кожей. Так положено перед боем. «Чтобы не простудить наших неженок огненным ветром брани», – как шутили надсмотрщики. В этой мрачной шутке была своя доля правды – шкуры защищали от зажигательных стрел и легких метательных снарядов.
Торвент выхватил из ножен, укрепленных над щиколоткой, короткий волнистый клинок левой руки. Отличная сталь императорских оружейников, которую в бытность свою щедро заговаривал по-своему недальновидный Ганфала, пронзила кожу, как хрупкую бумагу исторических хроник.
Вскоре Торвент оказался в обществе гребцов.
Прежде чем Торвент успел сказать что-либо, две пары крепких рук, гремя кандалами, вцепились в него мертвой хваткой. Спертый чесночный дух ударил в ноздри. Было темно, как в склепе. Прорезанное им в коже отверстие оказалось самым ярким источником света здесь – в него, по крайней мере, сочился слабый звездный свет.
– Смотри-ка, братья, к нам, похоже, благородного занесло! – просипел кто-то.
– Да, воняет от него не по-нашему, – согласился более солидный голос.
– Вкусный, наверное, – гоготнули за спиной.
– А то как же! Еще какой вкусный!
Под такие, в общем-то безобидные, разговоры руки нащупали горло Торвента и начали деловито душить его. Этого только ему сейчас не хватало – погибнуть в обществе трюмных крыс!
– Я не Пелн! – прохрипел регент. – Я, клянусь Яростью Вод Алустрала, сын Лана Красного…
– Да хоть зеленого! – одобрительно просипел один из его душителей, сводя пальцы так сильно, что гортань Торвента уже не могла породить ни одного осмысленного звука.
Регенту очень не хотелось пускать в ход оружие, но, похоже, судьба не оставляла ему другого выбора. Два-три слепых удара в темноту – и пальцы душителей разомкнутся и его легкие вновь изопьют сладкого воздуха. Торвент уже решился, уже привычно дрогнули мускулы в сладком предощущении убийства…
– А ну-ка ша, братишки!
Голос донесся снизу, с третьего гребного яруса. Он был еле слышен, но в нем таились отзвуки былой власти. И обладатель этого голоса здесь, похоже, обладал каким-то своим особым статусом. По крайней мере, пальцы на горле Торвента чуть ослабли. Регент смог глотнуть спертого трюмного воздуха, который, как он и ожидал, показался ему слаще поцелуя императрицы Сеннин. Вместе с тем затих и говорок балагурящих гребцов. Все ждали слов человека с третьего яруса. И они прозвучали:
– Пусть этот сын Красного споет еще что-нибудь.
– Я действительно сын императора. И я пришел сюда вместе с Герфегестом из павшего Дома Конгет-ларов.
– Докажи, – голос невидимого собеседника показался Торвенту взволнованным. И еще было в нем что-то неуловимо знакомое.
– Лучшее доказательство – сам Герфегест, который в любое мгновение может пасть от руки Пелнов. Чтобы увидеть его, достаточно подняться на палубу с оружием в руках. Там вас ждет свобода, клянусь Яростью Вод Алустрала!
– Свобода – это кровь Пелнов на наших устах. Не так ли, братья?
Темная утроба файеланта ответила одобрительным гулом.
Гамелины сражались с отчаянием обреченных, заботясь лишь об одном: чтобы их хозяева встретили смерть последними. Заняв кормовую балюстраду, они из последних сил сдерживали натиск Пелнов. Точно так же, как полчаса назад Глорамт и его телохранители сдерживали здесь Гамелинов. На войне судьба особенно склонна к иронии.
Герфегест и Хармана сражались бок о бок, и два меча-близнеца разили без устали.
Хозяин Гамелинов первый раз видел свою возлюбленную в настоящем кровавом деле. И эн не мог не признать, что Хармана весьма искушена не только в любовных схватках и магических практиках. Ее меч уверенно следовал Путем Стали, равно как и его клинок – Путем Ветра.
Но Пелнов было много. Очень много для двенадцати бойцов, утомленных водной стихией и яростной сечей.
Коренастый Гамелин в кожаном панцире метнул-ся вбок и принял грудью копье, предназначенное Хозяину Дома. Их осталось одиннадцать. Еще несколько тягучих мгновений времени, отмеренных звонкой разноголосицей мечей – и двое воинов разом стали жертвой ловкача с секирой. Девять.
Пелны с победным кличем ворвались на балюстраду, разливаясь разъяренной волной по телам павших. Гамелины откатились к самому кормовому срезу.
И вдруг Пелнов нагнал другой клич – хриплый, нестройный, разноголосый. С каждым мгновением он рос и ширился. В нем таилась особая ярость – ярость людей, месяцами не видевших дневного света.
