Семиевие полностью

Разумеется, она отдавала себе отчет, что у нее есть обязанности поважней: ответственность за то, как человечество и другие земные виды переживут катастрофу, лежала в основном на ее плечах. Она не может часами варить эспрессо и протирать столики. Кроме того, они пока не были готовы выращивать в космосе кофе и ячмень, а запасы растают – не успеешь оглянуться, так что основным напитком ее паба обещал быть растворимый лимонад. Однако мечта есть мечта. Пока же экспериментальным полигоном ей служила кофейная комната рядом с Парком. Просыпаясь каждый день в точка-восемь, Мойра добиралась до Х2, спускалась по спице в Т3, делала себе чашку ужасного кофе из вакуумной упаковки, плошку столь же ужасной овсянки и садилась за небольшим столом для собраний посередине Парка. Достаточно часто к ней присоединялись, протирая заспанные глаза, и другие представители третьей смены. К ним относился, в частности, Маркус Лойкер – как правило, ему некогда было распивать кофе в шумной компании, но для Мойры он иногда делал исключение. Иногда рядом присаживался Конрад Барт, иногда – Рис Эйткен, несколько раз заглядывала Фекла. Она была наиболее занятным экземпляром, причем сразу в нескольких смыслах. Выражаясь без обиняков, Фекла принадлежала к другой касте. Мойра, Дюб, Конрад, Рис и многие другие регуляры относились к числу людей, которые почти наверняка встречались раньше на конференциях, возможно, даже заседали в одном комитете. Фекла в их число не входила. Особенности ее карьеры – одна из немногих женщин на столь высоком счету в российской армии, олимпийская спортсменка, летчик-испытатель и космонавт – были достаточно любопытны, так что ее могли пригласить на научно-популярную конференцию, однако выступить там Фекла вряд ли смогла бы – из-за своего плохого английского и несколько грубоватых манер. Раны, которые она получила, когда выбиралась из неисправного «Лука», зашивали непрофессионалы. На Земле она сразу же попала бы в руки пластических хирургов, но на «Иззи» ей пришлось довольствоваться тем, что было. Мойра иногда жалела, что плохо владеет русским – ей хотелось выяснить у Феклы, что та думает о своей внешности. Шрамы на лице абсолютно не соответствовали идеалу женской красоты, к тому же Фекла по-прежнему стриглась коротко, что еще больше усиливало эффект. Несмотря на это – или, возможно, благодаря этому – Фекла выглядела, если называть вещи своими именами, довольно-таки сексуально. Как бы Мойре ни хотелось закрыть на это глаза. Впрочем, сексуальность – лишь одно из человеческих качеств, и глупо делать вид, будто ее не существует. Сама Мойра была более или менее гетеросексуальна. В молодые годы ей дважды доводилось спать с женщинами – один раз в английском Кембридже, другой – в массачусетском. Оба раза прошли прекрасно, она ничуть не пожалела, однако в итоге она и до, и после слишком много думала о гендере и ЛГБТ-теории, а сами события как-то стерлись из памяти.

Теперь, как Мойра ни старалась избегать подобных мыслей, ей казалось, что с Феклой все могло бы сложиться иначе. Вокруг сексуальных предпочтений Феклы была накручена целая история, сценарию которой позавидовала бы иная мыльная опера. Началось все примерно через месяц после ее спасения, в любовном треугольнике, если не четырехугольнике, участвовали как мужчины, так и женщины – отдельные передававшиеся из уст в уста подробности уже стали своеобразной частью истории «Иззи», однако Мойра в них не вникала. Через несколько месяцев Фекла стала в открытую спать с женщинами, вызвав волну аналитических рассуждений, комментариев и целую драму. Рассуждения в основном исходили от гендерных теоретиков; они подчеркивали тот не совсем удобный факт, что Фекла выглядела несколько мужиковато даже перед Олимпиадой, когда с ней поработали стилисты, а теперь и подавно. Тем самым каминг-аут Феклы (которого она, собственно, формально и не делала) лишь подтверждал сложившиеся стереотипы относительно женщин-спортсменок. Комментарии строчили в Интернете миллионы идиотов. А драма разыгралась в отношениях Феклы с другими русскими, которые к тому моменту составляли на станции довольно мощный блок. Со временем страсти поутихли – на Ковчег продолжали прибывать люди самых разных национальностей и сексуальных предпочтений, и у всех вокруг были более серьезные заботы. В итоге Фекла отдалилась от тех, с кем могла говорить на родном языке. Политкорректные леваки-интеллектуалы ожидали, что теперь она преобразится и также станет левачкой, однако Фекла сохраняла все то же отношение к порядку и дисциплине, которое сперва определило ее путь в скауты, а затем побудило взять Шона Пробста в захват. Мойра сидела напротив нее за столом, потягивала кофе, ковырялась в овсянке и гадала: знает ли Фекла, что в Интернете сейчас процветает целый жанр любительской порнографии, посвященный воображаемым садомазохистским актам между ней и Шоном?

Так или иначе то, что Фекла время от времени присаживалась рядом за завтраком, означало если не прямое приглашение, то как минимум некий предварительный гамбит.