После трагедии, в детстве лишившей его родителей, доктор Чэнь посвятил свою жизнь разгадке тайны шаровой молнии. Странные феномены, связанные с ней, вынуждают доктора изыскивать все новые способы изучения этого явления. И не он один одержим этой идеей. Дочь генерала, Линь Юнь, тоже пережившая потерю, желает изобрести оружие на основе шаровой молнии. Но их поиски приводят к еще более загадочным событиям и масштабным открытиям, которые дают понять, что человек очень многого не знает о законах физики.
Liu Cixin
BALL LIGHTNING
刘慈欣
球状闪电
Copyright © 2005 by Liu Cixin
Cover Art © 2019 by Stephan Martiniere
Серия «Sci-Fi Universe. Лучшая новая НФ»
Разработка серии Андрея Саукова, Николая Плутахина
© С. Саксин, перевод на русский язык, 2019
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019
Я помнил только, что это был мой день рождения. Мама и папа зажгли свечки на торте, и мы расселись вокруг четырнадцати маленьких язычков пламени.
Гроза в тот вечер была такая, что казалось, будто во всей вселенной не осталось ничего, кроме стремительных вспышек молний и нашей маленькой комнаты. Бело-голубые электрические зигзаги заставляли дождь застыть, превращая его на мгновение в отдельные капли, образующие плотные бусы сверкающего хрусталя, зависшие между небом и землей. Мне пришла в голову мысль: мир стал бы завораживающе прекрасным, если бы это мгновение превратилось в действительность. Можно было бы ходить по улицам, завешенным хрусталем, слушая со всех сторон мелодичный перезвон, вот только в таком утонченном мире молния была бы просто невыносимой… я всегда видел мир другим, не таким, каким его видели все остальные. Я хотел изменить мир: это было единственное, что я знал о себе в том возрасте.
Гроза началась еще днем, ближе к вечеру, и гром и молния все ускоряли свой разбег. Сначала после каждой вспышки мое сознание сохраняло образ эфемерного хрустального мира за окном, пока я в напряжении ждал раскат грома. Но затем молнии стали сверкать так часто, что я уже не мог определить, какой раскат относится к какому зигзагу.
В такую грозу остро осознаешь, каким же драгоценным сокровищем является семья, потому что теплые объятия родного дома становятся просто пьянящими, когда представляешь себе все ужасы мира вокруг. Озаренный вспышками молний, ты сочувствуешь тем бездомным, кто дрожит под струями дождя. И хочется открыть окно, чтобы их души залетели домой, но мир вокруг внушает такой страх, что не хочется впускать в тепло ни дуновения холодного воздуха.
– Да, такова наша жизнь, – вздохнул папа, отпивая большой глоток пива. Затем, пристально посмотрев на скопление огоньков, он добавил: – Такая непредсказуемая, все определяет случай. Все равно что ветка, плывущая по ручью, может зацепиться о камень или попасть в водоворот…
– Он еще слишком маленький, – вмешалась мама. – Он ничего этого не понимает.
– Никакой он не маленький! – решительно возразил папа. – В его возрасте пора узнать правду о жизни!
– Ну а ты ее знаешь, – язвительно рассмеялась мама.
– Знаю. Конечно, знаю! – Осушив полстакана, папа повернулся ко мне: – На самом деле, сынок, вести замечательную жизнь совсем не трудно. Слушайся своего отца. Возьми сложную задачу, мирового масштаба, такую, для которой требуются лист бумаги и карандаш, вроде проблемы Гольдбаха[1] или Великой теоремы Ферма[2], или вопрос чистой естественной философии, для которого карандаш и бумага вообще не нужны, например происхождение вселенной, после чего полностью погрузись в исследования. Думай только о том, как сажать и выращивать, а не о том, как пожинать плоды, и если ты абсолютно сосредоточишься, то не успеешь заметить, как пройдет вся жизнь. Вот что подразумевают люди, говоря о том, чтобы остепениться. Или возьми другую крайность, и пусть единственной целью в жизни для тебя будет зарабатывать деньги. Трать все свое время на то, чтобы думать, как заработать деньги, а не как их потратить, когда наконец их заработаешь, до тех пор, пока ты не окажешься на смертном одре, сжимая кучку золотых монет, подобно господину Гранде[3], причитая: «Они меня греют…» Ключ к замечательной жизни – это завораживающая страсть к чему бы то ни было. Возьмем, к примеру, меня… – Папа указал на акварели, лежащие по всей комнате. Они были выполнены в строго традиционном стиле, везде абсолютно правильная композиция, но полное отсутствие жизни. Рисунки мерцающими экранами отражали молнии за окном. – Моя страсть – это живопись, хотя я и сознаю, что никогда не стану Ван Гогом.
– Совершенно верно, – задумчиво произнесла мама. – Идеалисты и циники жалеют друг друга, однако на самом деле и те и другие счастливы.
Обыкновенно полностью поглощенные повседневными заботами, отец и мать превратились в тот вечер в философов, как будто мы отмечали их день рождения.
– Мама, не шевелись!
Я выдернул седой волосок из густой черной маминой шевелюры. Только его кончик был белым. Остальная часть по-прежнему оставалась черной.
Папа поднес волосок к свету и внимательно его изучил. На свету волосок сиял, словно нить накаливания в лампе.
– Насколько мне известно, у твоей матери это самый первый в жизни седой волос. По крайней мере первый, который был замечен.
– Что вы делаете! – воскликнула мама, в отчаянии поправляя прическу. – Выдери один, и вырастут семь новых!
