– Так тебе и со мной было тоскливо, я ж помню, только и думала, как куда вечером смыться, – напомнил Караванов.
– Было… Но казалось, что это временно, вот-вот наладится, заживем… – пояснила Елена.
– Ты вчера какая-то очень бытовая была. Перепутала редкий и торжественный визит бывшего мужа с обыденным и постылым возвращением с работы мужа действующего.
– Дык боялась с роли сбиться! Какая, на хрен, торжественность при матери. Все очень обыденно: люди устали друг от друга, но зачем-то тянут эту лямку во имя устоев. Она другой модели достойного брака не понимает… Кстати, ночью пыталась устроить контрольный рейд в нашу комнату!
– И?
– Я охраняла дверь, как Мухтар… Они в ситуацию так и не въехали, но чуйка подсказывает непорядок!
– Ладно, скажу напоследок, я тут прочитал в одном умном месте: «Брак – это счастливый союз между мужчиной, который не может спать при закрытом окне, и женщиной, которая не может спать при открытом окне…» – поучительно процитировал Караванов, – сказал Бернард Шоу.
– Много он понимал.
– Много. Мы с тобой разошлись, потому что каждый захотел жизни со своим вариантом окна, а потребности в партнере уже было не столько, чтобы это сбалансировать!
– Согласна…
– А еще я хотел тебе сказать, что вот то, что ты всех кидаешься спасать на улицах, это не от благородства. Это от гиперопеки, оглушающего тебя внутреннего голоса: «Я знаю, как правильно…» Пока.
– Пока…
– Лен, – окликнула Катя из своего компьютерного забытья. – Слушай, самая известная венгерская воровка по прозвищу Летающая Гизи попала в тюрьму в 14-й раз, когда пыталась добыть деньги для того, чтобы издать свои мемуары. Ее фирменным стилем были однодневные «гастроли». Она вылетала в другой город на самолете, грабила квартиру и возвращалась обратно в тот же день. В сумме отсидела около 20 лет, хотя, согласно 13 приговорам, общий срок заключения составлял 50 лет. Каждый раз Гизи освобождали досрочно за хорошее поведение. Во жизнь у бабы!
– Завидуешь? – заинтересовалась Елена.
– Ну, в чем-то да…
Дома захотелось сделать генеральную уборку после отъезда родителей. Она пылесосила полы и диваны, выдирала из углов и щелей какие-то мелочи: пуговички, копейки, родительские таблетки… Они сопротивлялись. Извлекать их было так же муторно, как вынимать из-под стекла фотографии бывших мужей. За время брака они там присыхают, приживаются, прирастают, прилипают, присасываются: надо аккуратно раскачивать их тонкой спицей и ювелирно волочь к кромке. И из головы также…
Елена подумала, что, как странно… с уходом Караванова в платяном шкафу освободилось большое количество полок и вешалок… Надо развесить все, что теснится друг на друге. Теперь, когда она по утрам заходила в ванную, его полотенце с веревки не лезло ей в лицо… потому что ему удобно его сушить именно так, чтобы было неудобно остальным… На месте его фотографии на стене и фотографии свадьбы уже висят строгие гравюрки… как быстро заживают раны от разлук на теле жилья и как трудно справиться с ними головой и сердцем… и ведь никто никого не бросал… и до сих пор друг другу важны и дороги… просто жить рядом совсем незачем… и все равно больно!
С Каравановым у нее было сердце занято, а тело свободно; с Филей – наоборот; а с Толиком они еще оба не понимали, что такое брак, но уже родили ребенка…
И почему она при Караванове так долго боялась идти к психологу? Потому что было страшно складывать мысли и чувства в единый пазл, знала, что он означает развод… Почему же боялась этого развода? Потому что боялась жить одна? Одна? Одна, в смысле «для себя»… Ведь ее не готовили для того, чтобы жить для себя. Всю жизнь у нее перед глазами мать служила отцу, отец служил матери, оба служили ей… в результате чего никто не мог скрыть ежесекундного раздражения друг к другу, потому что чувство вины топило все человеческое, что связывало…
…Глупо, но утром она проснулась от нестерпимой боли в левом плече. Может быть, от грандиозной уборки… но уборка в основном делалась правой рукой. Долго на эту тему думать не смогла, потому что любое движение означало пытку, пришлось наглотаться обезболивающих. Елена ненавидела таблетки, потому что мать всегда таскала при себе два целлофановых мешка лекарств. Один для себя, другой – для отца.
Понуро побрела на работу. Не было моральных сил даже выйти в Интернет и поболтать с Никитой. Уже к обеду позвонила Муркину со стоном:
– Привет, у меня плечо отваливается. Придумай что-нибудь!
– Заходи… – сдержанно предложил он. – Могла бы соврать, что соскучилась…
– Зачем тебе вранье, Муркин?
– Для повышения самооценки, дура!
Подошла к кабинету, мимо очереди, и набрала его мобильный.
– Заходите! – выглянул Муркин.
– Да я уже час сижу! – вскочил на это осанистый пожилой мужчина напротив двери.
– Понимаю, – кивнул Муркин на Елену. – Так вы ж не знаете, кто это…
И многозначительно посмотрел наверх.
– Понимаю… – обиженно промямлил мужчина и сел на свой стул.
– Неудобно… очередь, – машинально сказала Елена, зайдя.
