Сейчас я хочу быть с мужем. Хочу притвориться, будто не знаю ничего особенного, будто убийца не угрожает нам, словно какая-то великанская летучая мышь, похищающая детей, которую воображают себе ребятишки, когда какой-то дефект стеклянного кирпича на крыше создает странную тень. В нашем маленьком городе все считают, будто хорошо знают всех остальных… но это не так.
– Это я виноват в ее смерти, – бормотал он хрипло. – Это я сделал… Я… я понимал, что это неправильно. И с тобой тоже было неправильно. Просто я люблю всяких женщин, знаю, что не полагается, но ты… ты высокая, умная и не похожа на других женщин. И я тебе важен. Я ведь тебе важен, правда, Татьяна? Ты обо мне заботишься, как вчера, а Розе было так плохо, мне хотелось, чтобы ей стало лучше, но понимаю, что это было неправильно. И она тоже понимала и чувствовала себя виноватой, я знаю. Ты ведь чувствовала, я знаю. Но ты сильная. Она… она… она…
Он – Поколение 5. Она была из Поколения 6. Он решил, что она покончила с собой из-за него.
Когда плод подействовал, то все стало еще хуже: Роланд стал болезненно-откровенным и признался, что был близок и с другими представителями запретных поколений, со многими женщинами. Он пренебрегал обучением фиппокотов и не выполнял положенных ему полевых работ. Он не готовил трюфель. Он ел корни лотоса. В детстве он крал игрушки и валял дурака в школе.
– Это мне надо было умереть, а не ей. Мир без меня станет лучше. Ему нужен фипп-мастер получше. Я слишком эгоистичен для этой работы. Я ее получил только из-за моей внешности.
Хныкающий и горюющий, он был еще более привлекательным, чем обычно, – а может, дело опять было в феромонах на его одежде и коже. Я прекрасно представляла себе его мускулистые плечи под украшенной бахромой курткой и его сильные ноги…
Но я оправдываюсь. Я намеревалась просто отговорить его от самоубийства, но мои заверения относительно его достоинств перешли в объяснения моего прежнего интереса к нему, который так и не исчез, – запретная любовь, не совместимая с моей работой, но ведь нарушение этого запрета никому не причинило вреда. Он сказал, – честно, если верить плоду Стивленда, – что рядом со мной всегда чувствовал себя более настоящим, более уверенным в себе, что никогда ему не было лучше, чем когда он доставлял мне радость. А я была рада узнать, что он не убивал Розу. Возраст на самом деле ничего не значит, решили мы оба – к этому моменту мы уже держались за руки и покраснели от возбуждения.
Мы любили друг друга на том столе, за которым я сейчас пишу. Плод разума не помог мне хорошенько подумать о том, что я творю.
Чуть позже, на похоронах Розы, я чувствовала себя дурой. Убийца где-то здесь, среди собравшихся на площади (если только это не Лейф), но с чего бы Лейф стал убивать Розу? Или Гарри? Хорошо хоть, Розу не мучили. Скорее всего. Большинство охотников не используют силки, считая удушение жестокостью.
На похоронах Розы я зажгла несколько ее свечей и произнесла традиционные слова о численности Мира. Я честно ее хвалила, но кто в тот момент верил, что она была сильна духом… кроме меня самой? Люди сидели молча, потрясенные. Жестоко было позволять им думать, будто она сама себя убила. Убийца насмехается над Миром – и надо мной.
Когда я общалась со Стивлендом после похорон, он заявил, что, раз Роланд не убивал Розу, нам надо дать плоды правды другим людям. Я немного подумала. «Ты говорить-я способ знать такой факт о Роланд».
Бамбук у моего кабинета не мог ничего увидеть.
Он колебался, а я достаточно хорошо была знакома с колебаниями, чтобы понять: я задала вопрос, на который ему отвечать не хочется.
«Ты будешь хранить мой секрет! – приказал он. Я не была уверена, что буду, – и по-прежнему не уверена, что это следует делать. Слова стекловского растаяли, сменившись словами на английском. – Я выучил ваш язык. Я размножил слуховые органы во многих местах города. Они оказались неожиданно полезными».
«Ты можешь меня слышать?» – я написала это на стекловском, от потрясения не осознав, что этого не требуется.
«Да, однако с трудом», – признали слова на человеческом языке, появившиеся на стволе.
– Как давно? – спросила я вслух и написала – на этот раз по-английски – эти же слова, которые ощущались совершенно неуместными, словно я занялась математикой с фиппокотом.
«Научился, читая на вашем языке много лет. Я следил за школьными уроками. Но слух – это новое, этого года. Я ощущаю одновременно много звуков и должен их разделять. Это моя трудность».
