Я долго сидела молча. И это не была театральная пауза. Он знает, что мы говорим, что делаем, имеет сведения о нашей биохимии, управляет нами с помощью плодов и запахов. Он давно был готов угрожать и приказывать. Что со мной делает запах в этой оранжерее? Возможно, много чего, а я об этом узнать не смогу. Его секреты и возможности будут беречь жизни мирян только до тех пор, пока мы ему служим.
«Мы можем совместно работать лучше, – написал он, чтобы прервать молчание. – Нам надо найти убийцу».
– Я опрошу с плодами других людей, – пообещала я.
Однако Стивленда это не удовлетворило – нисколько.
«Надо использовать плоды правды на все население».
«Нет. Для общественного спокойствия требуется ложь. Мелкая, необходимая ложь. Нам надо найти убийцу, не разрушая Мир».
«Надо найти убийцу. Потом дам тебе плод убить этого человека».
– Наказание определят люди Мира, – сказала я и написала ему то же, чтобы он это усвоил, но писала я так быстро, что получилось нечто почти неразборчивое.
«Я желаю кровь убийцы», – сказал он.
«Ты уже получил кровь его жертв».
«Ты говоришь о логике. Я говорю о желании. Я глубоко мотивирован».
«Возможно, ты представишь свое желание людям Мира для их решения».
Он мне не ответил – к счастью, потому что я могла отреагировать неконструктивно. После недовольного молчания мы обсудили, с кого начать опрос. Стивленд предложил лучшую подругу Розы, Тами, стеклодува по имени Канг, и моего мужа. Я не смогла себя заставить спросить, по какой причине он назвал моего мужа.
Подруге Розы, Тами, плод понравился. Ей почти все нравится. Она никого не убивала, и разговор об их смерти превратил ее в громкую лужу виноватых слез, потому что ей следовало заметить, что ее друзья страдают, – и помочь им. Канг – крупный, неприветливый, медлительный мужчина, который, как я всегда и подозревала, оказался более чувствительным, чем можно было подумать по его виду, съел новый плод с удовольствием и никого не убивал, но мысль о бессмысленной смерти так его расстроила, что остаток дня он провел, сидя на городской стене и глядя в пространство.
Мой муж никого не убивал, но заметил, что я в последнее время озабоченная и злая, и поспешил заверить меня, что чтит и уважает мою работу. Он сказал, что я помогаю людям, которые в ответ часто меня не ценят, – и это ранит его душу. Он признался, что у него была связь с Луной, и попросил у меня прощения. Я заверила его, что он прощен, и не стала говорить, что и раньше знала об этом и не мне жаловаться. Луна из нашего поколения.
Если бы я сегодня могла писать – если бы у меня для этого были бумага, ручка и спокойствие, то вот что я сказала бы:
Этим утром мне было что ему сказать, а плоды разума делают меня нетерпеливой, потому что время идет невыносимо медленно. Я закуталась, чтобы идти к оранжерее по пустым улицам, когда облака над горами только чуть порозовели перед восходом. Крыша оранжереи запотела от влаги. Я зажгла свечу – одну из тех, что делала Роза, – и села, готовясь обсудить новые мысли насчет расследования, насчет того, чтобы привлечь новых людей, но Стивленд написал первым:
«Кормодобывающий корень одного моего аванпоста сообщил о человеческой плоти в почве».
Он пояснил, что этот аванпост растет у гигантского конскохвостого дерева по дороге к живописному водопаду Лейфа в восточных горах. Корни Стивленда, тонкие, словно нити, переплетаются паутиной, охватывающей холмы и поля далеко за пределами города. Он предположил, что тело закопали довольно давно, а последний дождь размыл его запах, как он выразился, по почве.
Это должен быть Лейф. Я отправилась сразу же, чтобы осмотреть место, пока никто не будет у меня спрашивать, куда я иду. Плоды разума: никакой выдержки. Я прихватила лопату и кое-какие припасы, написала записку мужу, прошла мимо особого цветка бамбука, выросшего у речных ворот в память о Гарри, и статуи, которую Гарри посвятил Дяде Хиггинсу, – валун, обтесанный в форме получеловека-полульва, смеющегося и поднимающего стакан трюфеля. Позади меня в городе из трубы пекарни начал подниматься белый ароматный дым.
Около полудня я увидела возвышающееся над лесом дерево – самое высокое дерево на планете, как мы думали в детстве, и, насколько мы смогли проверить, став взрослыми, так оно и есть. Стивленд говорит, что это – старейшее живое существо, которое ему известно. Оно поднимается из корявого серого комля, такого громадного, что его могут обхватить только двадцать пять человек, взявшись за руки, а в вышине ствол расходится снова и снова веерами, которые заканчиваются длинными тонкими листьями, похожими на человеческие волосы, но с очень острыми кончиками. У нас в садах растут небольшие подобные деревья, и там они кажутся красивыми, а не преувеличенно-мощными, как это. Стивленд называет его медлительным и нелюбопытным. Оно бы не заметило зарытого с восточной стороны человека – ему до него не было дела.
