Пока я прощалась с Довгалевским, перед входом в полпредство началась новая крупная демонстрация. Она продолжалась до восьми часов вечера, и, чтобы расчистить рю Гренель, потребовалось вмешательство пожарных. Валериан Довгалевский сказал, что очень огорчен тем, что подобные инциденты происходят накануне моего отъезда. Я уже знала, что в Москве сложности с квартирами, и обратилась к полпреду с просьбой гарантировать мне приличное проживание. Он выдал мне документ, подтверждавший, что я имею право на приемлемое жилье. Когда я уже собиралась уходить, Довгалевский взял мои руки в свои и взволнованно произнес: «Бедная вы моя…» Догадывалась ли я, что его излишняя скрытность обернется для меня тюрьмой… Если бы он узнал перед смертью, что со мной случилось, не сомневаюсь, что, как порядочный человек, он испытал бы угрызения совести. Но судьба распорядилась так, что я покидала полпредство в тот момент, когда на улице бушевала возмущенная толпа. На лицах стоявших рядом со мной русских застыло еще незнакомое мне тогда выражение, которое я позже буду часто замечать в России, – выражение страха. Опасаясь актов насилия со стороны парижан, никто из персонала полпредства не осмелился проводить меня до Северного вокзала. В 22.30 я вышла одна, с сыном на руках. Напуганный Алексей отправился на вокзал заранее, будучи уверенным, что там его в случае необходимости защитят.
Страница рукописи книги А. Сенторенс, глава 2
Когда поезд тронулся, я почувствовала, как в моей груди образовалась пустота. Мне было двадцать три года. Когда я вернусь в Париж, мне будет уже пятьдесят.
26 февраля 1930 года, в три часа утра, я пересекла свою первую границу. С момента отъезда из Парижа мне не спалось: я испытывала беспокойство от мысли, что совершаю ошибку, покидая родину. Стук колес, казалось, доносил прерывистый голос, пытавшийся убедить и шептавший: «Не уезжай… Не уезжай… Не уезжай…» Я представляла себе, как с каждой минутой увеличивается расстояние, отделяющее меня от Парижа. Меня обуревали безумные идеи – например, резко вскочить и дернуть стоп-кран прежде, чем сонный Алексей сообразит, что происходит. Жорж спал у меня на коленях, и теперь я понимаю, что только этот теплый живой комочек помешал мне выйти на первой же станции. Это было глупо, но я думала, что не имею права лишить ребенка отца. Мне казалось, со временем сын будет мне благодарен за то, что я не разрушила нашу семью. В этом, как и во всем другом, я жестоко ошиблась. Согласившись на эту ссылку ради ребенка, я сделала первый шаг к тому, чтобы навсегда его потерять.
Из экономии Алексей купил билеты в вагон третьего класса. Это немного обидело меня: все-таки я считала себя сотрудницей советского правительственного ведомства. Но в купе, кроме нас, никого не было, и я могла удобно устроиться на полке, хотя заснуть мне так и не удалось.
Бельгийские таможенники и сопровождавшие их полицейские, проверив паспорта, сказали нам несколько любезных слов, но я никогда не забуду, каким взглядом посмотрел на меня один из них. В его глазах я увидела одновременно и сострадание, и суровость. Мне показалось, он сожалеет о том, что я уезжаю из Франции в Россию, и в то же время упрекает меня за предательство. Алексей же ничего не почувствовал. Будь я посмелее, я заговорила бы с этим бельгийцем, но что я тогда могла ему сказать?
На германской границе чиновники были предельно корректны и холодны. Очевидно, они ненавидели нас, но не выходили за рамки своих обязанностей. Один коммунист, очевидно, завидовавший тому, что мы едем в Россию, принес нам в вагон пива и отказался брать за него деньги. Он не говорил ни по-русски, ни по-французски, и мы вынуждены были ограничить нашу «беседу» улыбками и похлопываниями по плечам. По всему было видно, что он одобряет мое решение уехать в коммунистический рай…
Почти не помню, как мы проехали Германию. Я начала испытывать страшную усталость. Когда подошла очередь предъявить паспорта польским таможенникам и пограничникам, я решила, что уже нахожусь на территории СССР. Алексей с улыбкой разубедил меня. Польша мне запомнилась лишь большими серыми, частично заснеженными равнинами. Наконец я по-настоящему осознала, что нахожусь уже слишком далеко от Франции. Когда мы подъезжали к советской границе, Алексей оживился. Но мне показалось, его возбуждение не было вызвано радостью от возвращения домой. Сегодня я понимаю, что он немного опасался за свое будущее, ведь он и его коллеги из полпредства были отозваны обратно в СССР. Хотя большие чистки в России еще не начались, ошибок в то время уже почти не прощали.
На границе вагоны отцепили, их окружили солдаты, вооруженные винтовками с примкнутыми штыками. В такой компании мы и оказались на русской земле. Нас привели в деревянный барак, в центре которого стояла чугунная печь. Вдоль стен барака стояли лавки, мы с Алексеем сели на одну из них. С этого момента – 27 февраля 1930 года, два часа утра – дороги назад уже не было…
