С этого момента мои глаза стали открываться. Я хотела, чтобы мне кто-нибудь объяснил, что сделал Беседовский, но сталкивалась только с каменными лицами и всеобщим молчанием. Казалось, будто кто-то отдал приказ, и никто не осмеливался делать даже малейшие намеки на эту историю. Сотрудники ГПУ, казалось, удвоили свою бдительность. Атмосфера на рю Гренель становилась невыносимой. В довершение всего несколькими неделями позже меня исключили из штата торгпредства, и я была вынуждена проводить все время в стенах полпредства. Однако, несмотря ни на что, я все еще любила мужа, ошибочно полагая, что, пока он поддерживает меня, со мной все будет в порядке. Более того, так как я не отказалась от французского гражданства после замужества, я была уверена: что бы со мной ни произошло, французское правительство меня защитит. Я ошибалась.
Валериан Довгалевский. Национальная библиотека Норвегии
Григорий Беседовский после бегства из советского полпредства. Фото из журнала «Иллюстрированная Россия». Париж, 12 октября 1929
Но если в полпредстве не говорили о деле Беседовского, то в Кремле его, несомненно, должны были обсуждать. Так, однажды из Москвы пришел приказ немедленно отправить в СССР второго секретаря полпредства Гельфанда, начальника шифровального отдела Топашевского, первого секретаря консульства и нескольких сотрудников советского торгпредства, в том числе и Трефилова. Я категорически отказалась уезжать, не попрощавшись со своей семьей, и Валериан Довгалевский разрешил отложить наш отъезд.
Я не разошлась с Алексеем, и это означало, что мне надо было смириться с мыслью о том, что, уезжая в Россию, я отправляюсь в ссылку. У меня не было серьезных причин порывать с Трефиловым, если не считать его несколько странного характера, который мне так и не удалось до конца понять. Он был хорошим и внимательным спутником жизни. И потом я поклялась мэру следовать за своим мужем, а еще я помнила, что Алексей, прежде чем просить моей руки, предупредил меня о возможном переезде в СССР. Несмотря на смутное беспокойство, мне казалось, я не имею права отказаться от своих обязательств. Ах! Если бы Валериан Довгалевский или его жена, или Наталья проявили мужество и честно сказали, что меня ожидает, может быть, я поступила бы по-другому. Но эти люди слишком долго прожили в страхе и не могли довериться постороннему.
Наш сын Жорж вернулся из Оша от моей сестры, и это отвлекло меня от мрачных мыслей. Однако вскоре серьезные события вновь захватили наше внимание, не давая сосредоточиться на собственных проблемах. В январе 1930 года Париж внезапно взорвался от негодования в связи с похищением Кутепова[19] – русского генерала в изгнании и издателя журнала для антисоветски настроенных соотечественников. В похищении подозревали сотрудников ГПУ из полпредства. Ходили слухи о том, что они убили Кутепова и сожгли его труп в котельной. Должна сказать, в то время на рю Гренель я не замечала ничего необычного, и если несчастного Кутепова туда действительно привезли, то это было сделано тайно.
Андре Сенторенс с сестрой Жанной и маленьким Жоржем. Париж, 30 июня 1928. Из архива Жерара Посьелло
Наш отъезд в Москву был уже бесповоротно назначен на 25 февраля в 23.50, но 23 февраля полпреда предупредили о возможной манифестации перед входом в его резиденцию. Довгалевский приказал всем оставаться на своих местах и быть готовыми погасить свет к десяти часам вечера. Когда мы с сестрой ложились спать, мы полагали, что все обойдется, однако в два часа ночи нас разбудили крики манифестантов, раздававшиеся под окнами: «Советские убийцы – вон!» Выходя из квартиры, я столкнулась с Чишковым, сотрудником секретного отдела, приехавшим на смену Ершову, отозванному в Москву после бегства Беседовского. Закрыв лицо руками, он издавал жалобные стоны или принимался жестикулировать как сумасшедший.
Напуганная этими манифестациями, смысл которых был ей непонятен, Жанна 24 февраля отправилась обратно в Ош. Опасаясь за нашего ребенка, она попросила у Алексея разрешение взять Жоржа с собой, но он отказал ей, заявив, что, пока он жив, его жена и сын не будут ни в чем нуждаться. Если он был искренен в тот момент, то только это его и оправдывает. Автомобиль должен был отвезти Жанну на Аустерлицкий вокзал. Целуя сестру на прощание, я не предполагала, что пройдет целых двадцать шесть лет – и каких лет! – прежде чем мы увидимся вновь.
День 25 февраля я полностью посвятила тому, чтобы в последний раз прогуляться по Парижу, но это была вовсе не прощальная прогулка – я верила, что скоро приеду во Францию в отпуск. Я сказала «до свидания», а не «прощай» всем, кого любила. С большим удовольствием мы с Алексеем прошлись по магазинам, в которых он купил много вещей и продуктов, будто мы отправлялись в самое сердце Африки. Лишь он один понимал, насколько это важно…
