16 марта 1956 года, когда я вернулась с работы, ко мне явился милиционер и сообщил, что меня завтра в Архангельске ждет Кузнецов. Я взяла у заведующей отгул и поехала к Кузнецову. Он сообщил, что Москва разрешила мне вернуться во Францию. Я могла уезжать с советским паспортом. Моей первой реакцией была мысль о ловушке, настолько невероятной казалась возможность когда-нибудь вырваться из этого ада, в котором я провела двадцать шесть лет. Кузнецов явно наслаждался моей растерянностью. Строя из себя праведника, он лицемерно рассуждал о том, что я возвращаюсь во Францию, где коммунисты скоро придут к власти, ведь на последних выборах они получили большинство голосов. Он также поинтересовался моим мнением относительно политики Ги Молле[169]. Я посмотрела своему собеседнику прямо в глаза и сказала:
– Кузнецов, вы прекрасно знаете, что я никогда не занималась и не занимаюсь политикой. К чему все это? Вероятно, для того чтобы напомнить мне о том, как следователь Зубов зачитывал мне ваши лживые показания? Поймите же раз и навсегда: вы и вам подобные для меня не более чем пошлые провокаторы, готовые зарабатывать на жизнь самым подлым ремеслом. Все, о чем я вас прошу, единственное, чего требую, – это оставить меня в покое!
Когда я уже уходила, Кузнецов взял меня под руку и показал мне конверт:
– Вы, случайно, не узнаете этот почерк?
Это было письмо моей сестры Жанны! В нем говорилось о ее заявлении, отправленном на имя маршала Булганина, которое тот переправил руководству Архангельска, распорядившись закончить мое дело к 30 марта.
Так значит, это правда… Я вернусь во Францию! Я счастлива, счастлива, счастлива! Я вышла на улицу и стала безостановочно рыдать.
Пока Хрущев и Булганин чествовали английскую королеву, жизнь в Молотовске становилась все более и более невыносимой. В городе практически нечего было есть, и, сколько ни награждал маршал Ворошилов трудовыми орденами директоров колхозов и совхозов, жители Молотовска все равно голодали. Жалованье выплачивалось с двух– и трехнедельной задержкой, а когда людям наконец выдавали эти гроши, то на них нечего было купить, кроме консервированной селедки по недоступной цене.
Чтобы не чувствовать себя одинокой, я подыскала себе соседку по комнате, комсомолку Галю Козлову, с которой мы вместе работали в яслях. Ей только что исполнилось восемнадцать лет. Несмотря на мои предупреждения, она почти каждый вечер ходила на танцы и выпивала с дочерями Шуры Михайловской. Когда посадили их мать, они вместе с теткой превратили свою комнату в настоящий бордель. Там Галя встретила Жана (солдата, полурусского-полуфранцуза, о котором я уже писала). Однажды вечером, когда она ему сообщила, что я скоро возвращаюсь на родину, Жан быстро нацарапал что-то на бумажке и попросил ее передать мне, но я так ее и не получила.
1 мая я больше полудня провела у Августины, а затем, устав от криков, песен и плясок, возвратилась в свою комнату и заперлась на ключ. Через несколько минут в дверь постучали, и я, думая, что это Галя, открыла, ничего не подозревая. На пороге стоял Жан, он явно выглядел нервным и смущенным. Я чувствовала, что он хочет мне что-то сказать, но не решается.
– Что случилось, Жан?
– Послушайте, Андре, я вас глубоко уважаю. Я к вам отношусь почти как к своей матери. Вы несчастный человек, и мне вас очень жаль.
– Почему?
Он замолчал на мгновение, а затем очень быстро, как будто хотел снять с себя какой-то груз, выдавил из себя:
– Вы догадались, что я приходил к вам по заданию?
– Да, с первого же дня.
– Так даже будет лучше… Галя отдала вам мою записку, которую я передал для вас?
– Нет.
– Андре, будьте осторожны! МВД опять завело на вас дело, а Галя связана с милицией, она передала им записку, которую я адресовал вам – в ней я просил вас, как только вернетесь во Францию, написать мне на адрес казармы и сообщить ваш адрес. Вы понимаете?
Как не понять! Они пытаются возобновить против меня дело о шпионаже!
– Вы знали, что Галя отнесла эту записку в МВД?
– Да, извините… но они меня заставили… Мне стыдно за то, что я сделал… До свидания, Андре. Будьте осторожны, они арестуют вас со дня на день, а ваше дело уже распухло от лжесвидетельств дочерей Шуры Михайловской!
– Они хотят, чтобы я исчезла, да?
– Да.
– Просто исчезла отсюда или уехала за границу?
– Я не знаю.
Уходя, Жан обещал вернуться через неделю, если узнает, что мне угрожает опасность. Излишне говорить, что, когда я осталась одна, меня охватила ужасная тоска. Неужели я слишком рано радовалась? Оставаться здесь больше было нельзя. Я зашла к соседке из пятнадцатой комнаты Кристине Горичевой. Та призналась, что какие-то люди в милицейской форме расспрашивали ее обо мне, особенно о том, принимала ли я у себя военнослужащих. Это лишь подтвердило слова Жана, и, убежденная в том, что мне еще раз придется испытать на себе ужасы лагерей, я отправила письмо Жанне, попросив ее, в случае если от меня больше не будет известий, начать необходимые действия по моему розыску.
