Едва я ступила на землю, передо мной автоматически открылись ворота тюрьмы. Я перешагнула порог зловещего здания и поднялась на несколько ступеней, навстречу нам вышел охранник НКВД. Сопровождавший меня офицер, передав ему документы, найденные в моей комнате, ушел, а женщина в форме НКВД отвела меня в тесную кабинку, примерно полтора метра в длину и семьдесят сантиметров в ширину. Взяв мой чемодан, она достала из него бумажные салфетки, мыло, зубную пасту и щетку. Вернув мой похудевший багаж, охранница очень быстро и с заученной ловкостью, свидетельствовавшей о большом навыке, вынула шпильки из волос, срезала все крючки с платья и конфисковала часы и кольцо. Избавив меня от всего лишнего, она передала меня охраннику, и мы двинулись по лабиринту коридоров. От бесчисленных поворотов, спусков и подъемов у меня закружилась голова. Казалось, этот ужасающий переход никогда не закончится: я попала в ад, и мое наказание состоит в том, чтобы вечно идти по коридорам, ведущим в никуда. Наконец, охранник остановился перед дверью, открыл ее и мягко втолкнул меня внутрь. В камере размером пятнадцать квадратных метров содержалось около тридцати женщин. Догадавшись по моему акценту, что я иностранка, они закричали:
– Смотри-ка! Они уже стали арестовывать Коминтерн[59]!
Меня засыпали вопросами: кто я такая, откуда, сколько коминтерновцев уже арестовано. Мне стоило больших трудов убедить их в том, что я не имею отношения к Коминтерну. Однако мои страдания на этом не закончились – вскоре за мной пришел другой охранник, чтобы отвести в абсолютно темную камеру, где я осталась одна. Тогда мои нервы, уже несколько часов мучимые жестоким испытанием, не выдержали, и я стала выть от страха, словно зверь. Мой голос долгим эхом отражался от стен – я стала терять рассудок от своего повторявшегося крика. Вбежали охранники и, не применяя ко мне насилия, вернули в камеру, откуда привели несколько минут назад. Я так до сих пор и не понимаю, что означало мое короткое пребывание в этой мгле.
«Последний адрес» Николая Мацокина и Андре Сенторенс. Улица Матросская Тишина, 23/7. 2020. Фото Д. Белановского
Здание НКВД на Лубянской площади. Июль 1939. Фото Харрисона Формана (The New York Times). UMW Libraries, США
С самого утра в камере начиналась бесконечная суета. Заключенных без конца уводили, на их место тут же приводили других. Мы провожали одних и узнавали новости от вновь прибывших, это немного скрашивало наше существование. 6 ноября меня перевели в другую камеру размером двадцать два квадратных метра, где в центре стоял длинный обеденный стол со скамейками. Это достаточно тесное пространство было до отказа заполнено женщинами: их было не меньше пятидесяти. Естественно, никто не имел возможности лечь, поэтому установили очередность: каждая из нас могла одну ночь спать на скамейке, а другую – на полу.
Как-то к нам в камеру привели женщину на восьмом месяце беременности: несчастная кричала от отчаяния и рвала на себе волосы. Бедняжка оставила дома двух больных скарлатиной детей под присмотром парализованной бабушки. Эту женщину звали Рита Соловьева, она была киноактрисой и женой директора московского отеля «Интурист». Офицер, пришедший ее арестовать, видя, в каком она положении, прибег к хитрости:
– По вашей просьбе вы можете увидеться со своим мужем. Я уполномочен препроводить вас к нему, но поторопитесь…
Ничего не подозревавшая Рита последовала за ним, даже не успев одеться, не разбудив спавших малышей и не сказав ни слова матери, так как была уверена, что скоро вернется. Оказавшись в нашей камере, она обезумела настолько, что стала неистово биться головой о стену. Перепугавшись, мы стали звать надзирателей, чтобы они сжалились над этой несчастной, но они ответили, что ничем не могут помочь; единственное, что они сделали – принесли ей успокоительное.
Моей соседкой по камере была Нина, молодая студентка Института иностранных языков. Ее преступлением было то, что она познакомилась в Крыму с одним молодым англичанином, впоследствии арестованным за шпионаж. После бесконечных допросов Нину на несколько дней поместили в изолятор, откуда она вернулась в полуобморочном состоянии. Мы поняли, что ее пытали, но ей запретили рассказывать о том, что с ней произошло. В этой же камере сидела женщина по фамилии Левина[60], жена кремлевского доктора, обвиненного в отравлении Максима Горького и его сына, а также в том, что он не смог вылечить Серго Орджоникидзе.
7 ноября в СССР отмечалась двадцатая годовщина революции. В нашей камере царили спокойствие и тишина. Никто не испытывал желания разговаривать. Каждый думал о тех, с кем его разлучили. Многие сидели, опершись локтями о стол и обхватив лицо руками. Я думала о Жорже. Он не знает о моем аресте. Что он сейчас делает? Я не знала, который час, но по струйке света, просочившейся в нашу камеру, поняла, что уже утро. Очевидно, Жорж пошел с отцом на демонстрацию, на Красную площадь, чтобы приветствовать Сталина, этого палача!
