В ночь на 13 декабря нас вывели из Пугачевской башни, а затем и из Бутырки. Конвоиры получили приказ обращаться с нами как можно строже, чтобы избежать контактов со стоявшими у ворот родственниками.
Анкета арестованной А. Сенторенс из ее следственного дела. Ноябрь 1937. ЦА ФСБ
Приговор Особого совещания по делу Андре Сенторенс. 22 ноября 1937. Из следственного дела Андре Сенторенс. ЦА ФСБ
Когда мы прибыли на вокзал, нам велели сесть на корточки в снег, чтобы нас не видели посторонние люди. Пункт назначения держали в секрете. Часы, проведенные там, стали сплошным мучением. Было нестерпимо холодно, а многие из нас были одеты легко, потому что покидали дома в спешке. Наконец в три часа утра нас посадили в вагоны для скота. Всего семьсот женщин. Неожиданно мы услышали детские крики. Мальчишке удалось отвлечь внимание конвоя, и, в тот момент, когда закрывались двери вагона, он, думая, что узнал свою мать, закричал:
– Мамочка! Бабушка умерла! Любу отправили в детдом, а ее оттуда забрала какая-то бабка!
Мы так и не узнали, как звали этого ребенка.
Рыдания этого неизвестного ребенка потрясли нас настолько, что мы сами начали плакать. В углу вагона я увидела Фрадкину: на ней было только легкое платье (ее арестовали в августе), и сейчас она пыталась согреться, прижавшись к Кате Скидаровой. Одна из женщин знаком предложила мне сесть рядом. Я узнала в ней одну из своих соседок по «Матросской Тишине», журналистку Грановскую. Мы прижались друг к другу, чтобы сохранить тепло. Вагон освещался всего одной лампочкой. В полу было проделано отверстие для туалета, но им можно было пользоваться только во время движения: как только поезд делал остановку, входил охранник и закрывал дыру. Он опасался того, что мы можем бросить туда письмо и оно попадет к родственникам, которые попытаются следовать за конвоем, чтобы узнать, куда нас везут.
Утром 13 декабря солдат выдал каждой заключенной пятьсот граммов черного хлеба, селедку и две конфеты. В нашем распоряжении также было ведро холодной воды. Это был наш ежедневный рацион во время этапа. Нам часто не хватало воды, но охрана отказывалась ее приносить под предлогом, что это дополнительная работа. Катя Скидарова утратила свой «бутырский» задор и забыла, что умеет петь. Нина Ромашева, напротив, сочинила во время нашего этапа из Москвы в Потьму песню и с бравадой спела ее, когда мы прибыли на станцию Явас[67], откуда заключенных доставляют в секретную тюрьму НКВД в Потьме[68]. Вот слова этой песни.
В Явас мы прибыли 15 декабря в два часа дня. Только в восемь часов вечера поезд отвез нас к лагерю.
Как и Нина Ромашева, Грановская была одной из самых энергичных заключенных, хотя ей уже перевалило за пятьдесят. Это была сильная, крепкого телосложения женщина, и седые волосы совсем ее не старили. Двадцатилетней девушкой она познакомилась с Грановским, пламенным революционером, который в 1915 году был главным редактором подпольной газеты «Искра». Ему помогали жена Ленина Надежда Константиновна Крупская и Коллонтай[69]. Несмотря на столь славное прошлое, Грановского и его жену арестовали в 1937 году как врагов народа. Во время допроса в Бутырской тюрьме молодой следователь спросил Грановскую:
– Где вы познакомились со своим мужем?
– Всю жизнь я работала рядом с ним, мы вместе участвовали в революции. Моя дочь родилась здесь, в тюремной больнице, и после родов мне предстояло воссоединиться со своим мужем. Меня приговорили к десяти годам каторги в Сибири, и только Октябрьская революция нас освободила. А сейчас я вас прошу больше не задавать мне вопросов – вы слишком молоды, чтобы иметь на это право.
Грановская умерла в Потьме в 1939 году в 1-м лагпункте. В 1951 году, во время моего недолгого визита в Москву, я спросила у ее дочери, знает ли она о том, что ее мать умерла двенадцать лет назад. Ей было об этом неизвестно. Когда я спросила, что произошло с ней после ареста ее родителей, она ответила, что все их имущество было конфисковано, включая квартиру, – она смогла сохранить за собой лишь одну маленькую комнату. Один из их друзей, работник НКВД, купил на аукционе предметы, принадлежавшие семье Грановских. Когда он пришел их забирать, то столкнулся с дочерью Грановской, отказавшейся отдавать ему некоторые личные вещи. Тогда в порыве ярости он схватил кастрюлю с кипятком и вылил ей на ноги. Следы от ожогов сохранились у нее до сих пор.
