Таково чудесное советское правосудие, защищающее униженных и угнетенных…
Потьминский лагерь начинался с больших ворот, окруженных колючей проволокой. Начальник охраны пропускал всех по очереди. Каждая из нас держала в руках листок бумаги и зачитывала с него свою фамилию, статью и срок. Эта процедура удостоверения личности длилась до полуночи, затем нас повели в туалет, выдали нижнее белье и робы, а одежду, в которой мы прибыли, отправили на лагерный склад. Наконец нас отвели в столовую, где мы с большим удовольствием познакомились с симпатичной женщиной по фамилии Блюхер, которая обслужила нас по первому разряду, но не могла предложить ничего, кроме овсяной каши и стакана теплой воды. Старожилы Потьмалага приготовили нам постели. Я не могла сразу заснуть, несмотря на усталость от этапа и переживаний.
В нашем бараке было сто пятьдесят заключенных женщин. В пять часов утра началась перекличка, в шесть часов нам дали немного овсяной или ячменной каши. Ходить в другие бараки запрещалось, лагерная охрана делала постоянные проверки, чтобы пресечь такие визиты.
На следующий день после прибытия в лагерь меня вызвали к оперу (так называют начальника лагеря, работника НКВД).
Этот сотрудник органов имел право знакомиться с нашими личными делами. В моем он прочитал о том, что я бросила в лицо следователю свое обвинительное заключение. Опер заявил, что я должна быть наказана за этот проступок, что и произошло: меня на три дня отправили в медсанчасть работать прачкой. В больнице я познакомилась с Третьяковой, женой Поднишева, секретаря Серго Орджоникидзе. Третьякова была комедийной актрисой, сыгравшей роль тети Маши в фильме «Путевка в жизнь» в 1932 году. Сегодня этот фильм исчез с русских экранов, так как Третьякова, исполнившая в нем главную роль, была арестована в 1937 году как враг народа[70]. Эта несчастная была серьезно больна, и по этой причине ей разрешили специальное питание. Мадам Блюхер, начальница столовой, каждый день отправляла ей картофельный или свекольный салат. Третьякова, осознавая, что обречена, и видя мою молодость и крепкое здоровье, была рада предложить мне свою порцию – сама она уже не могла ничего проглотить. Она умерла от опухоли мозга в два часа ночи 1 января 1938 года у меня на руках.
Главный врач Осинова немного говорила по-французски и, заметив, как усердно я работаю, спросила, не хочу ли я остаться в медсанчасти на должности санитарки. Об этом можно было только мечтать: мне надоело целый день оставаться запертой в бараке без дела. И меня оставили. Я ходила в столовую без конвоя и брала еду для больных. Именно там я встретила Желебрикову, жену первого заместителя Ягоды, но с нами она оставалась недолго – ее срочно этапировали в Москву. С новым этапом в лагере появилась еще одна француженка по имени Регина Сташевская, жена советского посла Сташевского в Мадриде[71]. В момент ареста мужа в 1937 году Регина находилась в Париже, где возглавляла советский павильон на международной выставке. Она получила телеграмму от дочери, в которой говорилось, что отец серьезно заболел и что ей нужно срочно выехать в Москву. Но, как только Регина пересекла границу, ее арестовали и привезли на Лубянку. Ее девятнадцатилетняя дочь была обручена с офицером НКВД. Узнав об аресте своих будущих родственников, этот человек расторг помолвку, и юная Сташевская в отчаянии совершила самоубийство, отравившись газом. Регина узнала о смерти дочери только в 1940 году. Несмотря на все свои несчастья, моя бедная соотечественница слепо верила Сталину, убежденная в том, что тот не знает о том, что происходит в стране.
Все женщины, оказавшиеся в Потьме до нас, были арестованы в 1936 году. Большинство из них были женами старых большевиков. Сначала их отправили в Сибирь – в Омск, Томск, Иркутск, а оттуда в 1937 году этапировали в Потьму.
Тюрьмы потьминского лагеря[72] обнесены высокой оградой. Каждая тюрьма, или лагерный пункт, состояли из разных зданий, бараков, столовых, медсанчасти и пр. Тюрьмы были пронумерованы от 1 до 25, и любая из них могла вместить от двенадцати до тысячи трехсот заключенных.
В каждой тюрьме было родильное отделение. Детей, рожденных женщинами-заключенными, оставляли с матерями на первые девять месяцев, а затем отдавали в детдома, откуда
