Исправительно-трудовая колония находилась в девятистах метрах от наших бараков, на ее территории работала гончарная мастерская и несколько цехов: столярный, покрасочный, мыловаренный и пошивочный. В колонии содержались восемьсот – девятьсот подростков обоего пола в возрасте от четырнадцати до восемнадцати лет. Теоретически воспитанников государственных детских учреждений трудоустраивали с шестнадцати лет, но если впоследствии они бросали работу и начинали бродяжничать, то их отправляли в исправительные лагеря до наступления призывного возраста. Помимо бродяг, в лагерях сидели малолетние преступники, большей частью воры, которых по истечении тюремного срока возвращали родителям. Среди этой массы подростков были и хорошие, и плохие элементы, но, поскольку лагерная администрация совершенно их не контролировала, первые становились жертвами вторых или подражали им, чтобы вести более спокойную жизнь. После работы ребят запирали в бараке без малейшего надзора, и в этих маленьких животных просыпались самые жестокие инстинкты. Если кто-либо из подростков усердно выполнял свою работу или проявлял стремление к исправлению, чтобы вернуться домой, главари шайки ставили их жизнь на кон во время игры в карты. В пять часов утра надзиратели, увидев пустые нары, принимались искать отсутствующих и находили трупы на чердаке барака, повешенные на перекладине или обезглавленные. Никакого наказания за такое убийство не было – лагерные охранники сами боялись этих монстров.
Барак для малолеток. Из фотоальбома НКВД. ГА РФ
Иногда вечерами до нашего барака доносились голоса подростков, исполнявших песню, сочиненную в 1930–1935 годах и запрещенную в СССР под предлогом, что в стране якобы больше нет бездомных детей. Честнее было бы сказать, что Сталин нашел для этих бродяг крышу над головой, засадив их всех в лагеря. Вот слова этой известной песни:
Начальник лагеря Филиппов, пока мы находились в зоне карантина, составил список заключенных в соответствии с их профессиями и отбыл в Москву за инструкциями о том, какую работу нам поручить. Инструкции были следующими:
– организовать лесопилку и запустить ее в эксплуатацию;
– заняться очисткой окрестного леса;
– в весеннее время вылавливать брусья и стволы деревьев, плывущие по реке, складировать их на берегу, чтобы запастись древесиной для работы лесопилки в зимнее время;
– выращивать сельскохозяйственную продукцию, чтобы улучшить питание работников.
После того как 10 октября закончился наш карантин, нас разделили на группы для выполнения этих четырех задач.
Меня поставили на вырубку леса. Работа, которую я обязана была выполнять, по-русски называется «трелевка». Она заключалась в том, что мы, как рабочие лошади, впрягались парами в огромную букву «Т» – каждая держала свой отрезок перекладины, а большой брус был соединен цепью со стволом дерева. Мы должны были тащить срубленные и очищенные от веток стволы до узкоколейки, а там другие заключенные грузили древесину в железнодорожные составы. Древесину доставляли в разные точки Советского Союза. Наш лесоповал каждый день все дальше отодвигался от железной дороги, и нам приходилось преодолевать до пяти километров. Меня сняли с этого непосильного труда из-за начавшихся приступов кровохарканья. Моим новым местом работы стала лесопилка, где вместе с одной заключенной мы должны были при помощи двуручной пилы напилить девять кубометров древесины, что составляло дневную норму.
Кулойлаг находился недалеко от деревеньки под названием Талаги, жители которой работали либо в лагере, либо в конторах, либо служили охранниками. В деревне находилась фабрика по производству черепицы, где трудились преимущественно заключенные. Наш лагерь почти ничем не отличался от других лагерей, и, как рассказывала мне бывшая заключенная Аушвица[83], концентрационный мир и там, и здесь был одинаково ужасен.
