Когда поезд наконец остановился, было 13 сентября, пять часов утра. Тщетно мы, спрессованные в плотную людскую массу, требовали еды. Конвоиры приказали нам построиться в колонны и повели вглубь леса. Почти тут же начался дождь, а нам предстояло пройти еще двадцать пять километров пешком. Дождь тем временем перерос в ливневый поток, наша одежда становилась все тяжелее и тяжелее, мы были настолько голодны, что, наверное, стали бы грызть кору деревьев, если бы нам позволили. У меня перед глазами до сих пор стоит ужасная сцена: наша подруга по несчастью Анна Кирсанова, страдавшая эпилепсией, неожиданно рухнула в воду и грязь, корчась от конвульсий. Никто не был в состоянии оказать ей помощь. Мы сгрудились вокруг, причитая и плача. Конвой проклинал нас за задержку, но этап из шестисот женщин не мог прибыть к месту назначения в составе пятисот девяноста девяти заключенных. Приступ Анны длился три часа, и когда мы вновь отправились в путь, то должны были по очереди помогать ей идти – она была чрезвычайно слаба. А ливень шел не переставая…
Прошло чуть больше четырнадцати часов, когда мы остановились перед мотками колючей проволоки на пропускном пункте объекта № 178. От ледяного осеннего ветра промокшая насквозь одежда начала затвердевать на наших телах. Дрожа от холода, мы простояли под этим небесным потопом еще два часа. Лагерные начальники смотрели в это время кино и распорядились, чтобы их не беспокоили.
Некоторые из нас от истощения падали в грязь. Внезапно терпение уголовниц лопнуло, и они принялись кричать, не обращая внимания на охранников: «Смерть! Фашисты! Скоты! Убийцы! Смерть!» Тут же забегал конвой, но заставить женщин замолчать было невозможно, особенно после того, как к этому скандированию присоединились мы. Крик разросся до такой степени, что лагерные ворота открылись, и начальники, которые уже были в курсе происходящего, бросились к нам, и нас пропустили внутрь без всякой проверки. Затем, не обращая внимания на наши крики о еде, нас загнали в огромный барак с шаткими перегородками и земляным полом. Внутри было почти так же холодно, как и снаружи. На земле невозможно было ни сидеть, ни тем более лежать. Первую ночь я провела на корточках, прижавшись к одной из моих подруг по несчастью, Анне Колмогоровой, бывшей жене Эдкина, второго секретаря Серго Орджоникидзе, расстрелянного в то же время, что и Поднишев. Утром оказалось, что мы закованы в окаменевшие рубашки: за ночь наша одежда превратилась в лед. Послышались стоны и крики. Сегодня, когда я пытаюсь вспомнить те мгновения, я спрашиваю себя, как я не сошла с ума и каким чудом мой организм оказался в состоянии сопротивляться.
В десять часов 14 сентября нас повели в столовую. Прошло немногим более двух суток с тех пор, как мы ели в последний раз. Столовая представляла собой огромный зал, в центре которого стоял невероятных размеров стол, окруженный лавками. В глубине помещения на подмостках располагался оркестр. В тот момент мы все подумали, что у нас галлюцинации, но это действительно был оркестр: вероятно, советская власть решила, что исполнять в лагерях живую музыку будет дешевле, чем выдавать хлеб рабам, погибающим от непосильного труда. Мы тотчас же в этом убедились: музыканты старались играть изо всех сил, а нам подавали еще более жидкую баланду.
Объект № 178 – будущий аэродром – находился между Архангельском и Молотовском. Официально он назывался Ягринлаг[87], по названию острова Ягры, соединенного с Молотовском двухкилометровым перешейком, проходящим через Белое море[88]. Никто, кроме военных, не имел права проходить через этот перешеек, а поскольку город Молотовск не обозначен ни на одной карте, советская власть могла в течение длительного времени скрытно держать там войска. Береговые леса были полны оборонительных сооружений.
На объекте № 178 содержалось семь тысяч заключенных[89], мужчин и женщин, три четверти из них были политическими. 15 сентября началось строительство аэродрома. В лагере действовала только одна столовая, поэтому, чтобы получить еду перед выходом в лес, нужно было встать в четыре утра, за час до общего подъема, и занять очередь.
