А вот с другими обитателями этажа, Ершовым и его женой, мне не привелось завязать столь же приятное знакомство. Ершов служил ночным охранником, а его жена, полная блондинка с пучком на затылке, работала домашней прислугой. Она не говорила ни слова по-французски, и для меня это было прекрасным поводом не заходить к ней. При встречах мы только раскланивались друг с другом. Если Ершова была просто несимпатична, то ее муж внушал мне настоящий страх. Этот блондин с блуждающим взглядом всегда выглядел так, будто кого-то выслеживает. Однажды, зная, что я одна, он вошел без стука, внимательно осмотрелся вокруг, как будто искал что-то, и вышел, не сказав ни слова. Ершов вполне прилично говорил по-французски, и я не постеснялась высказать ему, что думаю о его поступке, но он, похоже, не слушал и никак не отреагировал на мои слова. Я сообщила Алексею о хамстве Ершова, но, к моему изумлению, Трефилов лишь пожал плечами и не сделал ничего, чтобы положить конец столь оскорбительному поведению. Думаю, именно с этого момента я начала испытывать некоторое чувство дискомфорта. В первый раз я поняла, что русские живут в соответствии с чуждыми мне правилами и я ничего не смогу с этим поделать. Наталья, выслушав мой рассказ об инциденте с Ершовым, посоветовала мне проявлять осторожность. Эта единодушная пассивность привела меня в замешательство. Наталья не могла сказать о том, что Ершов был сотрудником ГПУ[9], об этом я узнала уже в Москве.
Работники полпредства, с которыми я поддерживала дружеские отношения, удивлялись отсутствию у меня интереса к событиям в СССР. Но в то время женщины, особенно моего положения, совершенно не занимались политикой (им еще не скоро предстояло получить право голоса). Трефилов[10], как и его друзья, заходившие к нам в гости, ничего мне не рассказывали о России. На все мои вопросы он отвечал одинаково:
– Сама увидишь, когда там будешь.
И мне действительно предстояло со временем самой все увидеть. С какого-то момента я стала обращать внимание на то, что все знакомые советские граждане (возможно, за исключением Алексея) не испытывали особого желания вернуться на родину. Я скажу неправду, если стану утверждать, что меня совсем не беспокоило столь безразличное отношение этих людей к своей стране, но их безразличие совпадало с моими собственными ощущениями, так что я особо об этом не думала. С течением времени я испытывала все меньшее и меньшее стремление жить в СССР, жажда приключений и путешествий прошла. Все, что я видела, что чувствовала, о чем догадывалась, все вызывало во мне смутное ощущение опасности. Я еще не понимала природу своей тревоги, но, кажется, одного этого чувства было достаточно, чтобы остаться во Франции, даже если нам и предстояло всю жизнь довольствоваться только поездками в Мон-де-Марсан и Ош.
Сейчас, по прошествии трех десятков лет, понимая многое из того, что мне довелось узнать за это время, я думаю, что враждебность Ершова по отношению ко мне объяснялась тем, что я пользовалась благосклонностью полпреда и его жены.
Советский полпред Валериан Довгалевский[11] в 1928 году был одним из самых симпатичных русских людей, каких мне довелось встречать, и к тому же человеком западноевропейской культуры. Прожив много лет во Франции до падения царского режима в России, он возвратился на родину в 1917 году. После этого он занимал несколько ответственных постов за границей, пока не сменил Раковского[12] в Париже. Довгалевскому было около сорока. Среднего роста, тучный, приветливый и веселый, он выглядел жизнелюбом и постоянно выказывал доброжелательное отношение ко мне. Очевидно, он предвидел, чтó ожидает меня в СССР. Этому прекрасному человеку суждено было умереть от рака в Скандинавии.
Встреча В. Довгалевского (
