– Очень сожалею, – лорд-казначей вытер губы, – но это невозможно. Сэр Уинфред вчера отбыл в наши американские колонии к месту службы.
Так вот почему они так долго задерживали мое освобождение! Спайка в среде английской аристократии была железная.
– Надеюсь, ему подобрали достойное его знаний и опыта место? Уж не губернатором ли он отправился на запад.
– Еще раз сожалею, но как раз опыта и знаний этому молодому человеку очень не достает. Как, впрочем, рассудительности и обязательного для любого джентльмена условия всегда платить. Так что место у него незавидное, секретарское, в какой-то глуши. Вряд ли он сумеет сделать там карьеру… Тут ещё новая напасть – отец его, как оказалось, испытывает серьезные финансовые затруднения. Так что нашему удальцу предстоит своими руками пробиваться в жизни.
– Надеюсь, этот опыт ему пригодится в последующем, – сказал я.
– Сомневаюсь, – коротко ответил лорд-казначей и на некоторое время задумался. Потом неожиданно резко спросил. – Послушайте, граф, вы что, в самом деле уверены, что путем внушений, просвещения, мятежей, чудес, революций наконец можно исправить человеческое сердце? Что все дело в правильном устройстве общества, человеколюбивом воспитании, здоровом образе жизни и верности идеалам?
– Так, по крайней мере, утверждал Христос…
– Нет, любезный граф, он утверждал, что настанет судный день и только там – слышите, только там! – каждому будет воздано по заслугам.
– Это всего лишь одно из толкований, приписываемых сыну Божьему. Помнится, в Галилее он признался мне, что более всего он боится, что его поймут превратно…
– В Галилее? – перебил меня лорд-казначей.
– Ну да, неподалеку от Капернаума, на дороге, ведущей к Генисаретскому озеру. Я так ясно различал его во сне. Он обмолвился, что судный день придет тогда, когда Джон, повстречав Ахмеда, поделится с ним хлебом. Они поедят вместе и разойдутся, и никогда больше не встретятся. Домом им будет вся земля, братьями все люди. И ранее этого срока никакого судного дня не будет.
Лорд-казначей сдернул салфетку, повязанную у горла и бросил её на стол.
– Вот что, граф, я обещаю, что с отъездом из Англии у вас хлопот не будет, но Бога ради прошу поспешить. Бога ради!
Утром, в седьмом часу я разбудил Жака и приказал ему закладывать экипаж.
– Ф такую рань? – он зевнул. – Хорошенькое время ваша светлость выбрала для визитов?
– У меня нет ни одной свободной минутки. Придется потревожить друзей… Послушай, как только доставишь меня на место, немедленно возвращайся сюда, на улицу Сен-Северин, запри наш экипаж, лошадей в стойло, более в Париже мы ими пользоваться не будем. Наймешь карету поскромнее, чтобы не бросался в глаза – у тебя же есть знакомые среди местных извозчиков. Только смотри, чтобы снаружи была чистая, а внутри не было зловония. Сам сядешь на козлы и явишься за мной к «Прокопу»,[68] что возле Французского театра. Я сяду в уголке у входа. Ко мне не подходи, покажись издали. Я последую за тобой и сяду в экипаж.
– Бог мой, опять конспирация, опять какие-то жуткие тайны! Фсе-то вы хлопочете, суетитесь, а толку!
– Ты что, забыл Ньюгейт? Теперь хочешь попробовать, чем угощают в Бастилии? Господин Морепа[69] поклялся, что как только я появлюсь в Париже «вытрясти из этого проходимца – то есть, меня – все, что ему – то есть, мне – известно о заговоре против королевской власти». Ну, со мной они обойдутся деликатно, а вот тебе кожу раскаленными шомполами смажут!
– Это точно, это как пить тать. Вы фсех убеждаете, предупреждаете, письма пишете, а стратать мне.
Жак неожиданно замер. Застыл в сидячем положении с левым сапогом в руке. Это был крупный, чуть обрюзгший мужчина. Лысеющая голова, низко опущенные уши и невеселые, чуть на выкате глаза придавали ему сходство с деревянной скульптурой, изготовленной безвестным деревенским резчиком. Такие изображения часто встречаются в мелких сельских церквушках. Силой мой верный слуга отличался немереной, ноги ставил разлаписто, носки слегка внутрь. Любил ни с того, ни с сего задумываться, при этом останавливался на полдороге, обрывал разговор на полуслове. Вот и сейчас он несколько минут молчал, потом неожиданно спросил.
– Послушайте, фаша светлость, вы что, в самом теле верите, что в Париже со дня на день случится мятеж?
– Революция, мой друг. Не мятеж, а революция.
Жак поежился.
– Тогта плохо наше дело. Угофорами здесь не поможешь.
– Как же не поможешь, если в руках короля пушки, ружья, солдаты… Когда у тебя под рукой подобные игрушки, очень просто убедить других прислушаться к голосу разума.
– Э-э, – махнул сапогом Жак. – Когда нарот свихнется – или прозреет, что, в общем-то, отно и то же – его никакие пушки не остановят. Кто из орутий будет стрелять? Такие, как я, Жаны, Жеромы, Франсуа. Вон госпотин Массенá, с которым мы частенько сиживали в кофейне. Ну, я рассказывал! Который за четырнатцать лет в королефской армии дослужился до сержанта, а теперь вышел в отстафку?
– А-а, помню, помню, приметная личность, – кивнул граф. Историческая. Кстати, это я обратил твое внимание на этого господина.
