Лишь когда наступал вечер, когда он искал на носу местечко, чтобы рухнуть среди парусов и канатов, пастух находил покой и вспоминал о возлюбленной, пытаясь представить, чем она сейчас занимается, но через некоторое время его мысли прерывало неизменное появление загадочного человека, пахнущего, как священник. С математической точностью он останавливался рядом, долго осматривал горизонт и что-то тихо бормотал, а потом вновь исчезал в сумерках, словно призрак.
Море было спокойно, глубокого синего цвета, а постоянный ветер с северо-востока наполнял паруса и мягко и без устали гнал корабль вперед.
Выросший на вершинах Гомеры пастух и знаток природы прекрасно знал, что ветер с сентября по январь всегда дует в одном направлении и почти с одинаковой силой, и потому с первой же минуты понял, что этот ветер как нельзя лучше подходит для того, чтобы быстро добраться до удивительной страны с золотыми дворцами, трудно было выбрать лучшее время года для этой затеи.
На третий день плавания он научился определять время, и боцман позвал его на корму, встал перед странным стеклянным предметом с узкой перемычкой посередине, через которую без устали текла струйка песка, и сказал:
— Это часы. Когда песок закончится, это будет означать, что прошло полчаса. Ты должен переворачивать их и ждать. Когда сделаешь это восемь раз, закончится твоя вахта, и ты позовешь Паскуалильо, чтобы тебя сменил, — боцман нахмурился, оглядел его с головы до ног и недоверчиво поинтересовался: — Умеешь считать?
— Нет.
— Так я и думал.
Не проронив больше ни слова, он скрылся, через некоторое время вернулся с горсткой миндаля и высыпал ее на стол.
— Здесь восемь орехов, — сказал он. — Каждый раз, когда будешь переворачивать часы, ешь один. Когда они закончатся, позови Паскуалильо. Но не забывай — я за тобой присматриваю, если съешь раньше времени, получишь двадцать ударов хлыстом. И уверяю, это очень много.
Вскоре появился мастер Хуан де ла Коса и обнаружил, что канарец сидит на палубе, не отрывая взгляда от песка, будто в трансе.
— Чем ты тут занимаешься? — удивленно спросил он.
— Измеряю время, — со всей серьезностью ответил паренек.
— Да ну? А орехи зачем?
— Потому что я не умею считать.
— Совсем-совсем?
— Совсем-совсем.
— Какой же ты неотесанный! — он покачал головой, словно ему стоило величайших усилий поверить в существование такого неуча, чуть помедлил, взял его за руку, заставил распластать ладонь по палубе и стал показывать на пальцы по порядку. — Повторяй за мной, — приказал он. — Раз!
— Раз.
— Два.
— Два.
— Три.
— Три.
— Четыре.
— Четыре.
— И пять.
— И пять.
— Хорошо. А теперь повторяй, пока не запомнишь. Если к моему возвращению не выучишь, получишь двадцать ударов хлыстом.
Он ушел, а Сьенфуэгос остался сидеть на палубе с глупым видом, не отрывая взгляда от струйки песка. Указательным пальцем правой руки он ударял по пальцам левой и безустанно повторял, будто в каком-то нелепом сне: раз, два, три, четыре, пять... Раз, два, три...
В таком положении его и застал рассерженный боцман, когда подошел взглянуть, как дела, и грубо прикрикнул:
— Можно узнать, чем ты занимаешься, черт тебя дери?
— Учусь считать.
— Ах вот как! И сколько прошло времени?
— Не знаю.
— Сколько орехов ты съел?
— Не знаю.
— А осталось сколько, придурок? — гневно воскликнул боцман.
Сьенфуэгос придвинул поближе кучку орехов, внимательно на нее посмотрел и стал тыкать в них пальцем: раз, два, три, четыре и пять. Задумался на пару секунд, заерзал и пришел к блестящему выводу:
— Больше пяти, — убежденно заявил он.
Уродливый коротышка боцман несколько секунд взирал на него совершенно ошарашенно. Он громко шлепнул себя по лбу, показывая свое недоумение, развернулся и отправился обратно на нос, ни на мгновение не прекращая ругаться.
— В Сипанго? — воскликнул он. — Черта с два мы куда доберемся с такой командой!
Возможно, опытный и бывалый боцман не так уж и заблуждался по поводу ожидающего корабля будущего, но тем не менее, хотя и скрепя сердце, вынужден был признать, что рыжий мальчуган, зайцем севший на борт на Гомере, прекрасно справляется с обязанностями, и на следующий день снова поставил его на страже у часов, раз уж он превосходно научился считать до двадцати.
— Это на случай, если я однажды напьюсь в стельку, — заявил он. — Буду знать, что ты не пропустишь вахту.
Парнишка ему нравился. Может, он и не был самым умным на борту, но показал несомненные способности к обучению и явную предрасположенность к работе, выполняя все указания с неизменной точностью. При этом с ловкостью забирался на мачты или соскальзывал вниз по вантам, как натуральная обезьяна. В тот день, когда ему позволили воспользоваться длинным шестом для абордажа, он стал прыгать из одного конца палубы на другой, как ярмарочный акробат, вызвав восхищение всей команды.
