Сеньор президент полностью

.

Первоосновой романа «Сеньор Президент» был рассказ, который Мигель Анхель Астуриас начал писать в 1922 году. Уехав вскоре в Париж, он там продолжил работу над начатым произведением, которое решил превратить в роман. На это ушло много лет — сам автор поставил три даты под окончательным вариантом романа — 1922 (Гватемала). 1925-1932 (Париж).

Когда рукопись была закончена, о ее издании не могло быть и речи — в Гватемале по-прежнему свирепствовала диктатура, и преемники Эстрады Кабреры, прототипа главного персонажа романа «Сеньор Президент», имели все основания узнать себя в астуриасовском герое. Даже не будучи опубликованной, книга Астуриаса получила довольно широкое распространение в Гватемале — ее читали в рукописных списках. Впервые роман был издан лишь в 1946 году, когда в результате широкого демократического движения была свергнута диктатура Убико. Роман появился прежде всего в Мексике, за этим последовали восемь изданий в Буэнос-Айресе. Последнее, десятое по счету, вышло в 1968 году.

«Сеньор Президент» получил широкую известность в Европе, где он был переведен на многие языки. Имеются также переводы на японский и вьетнамский языки. Первое издание на русском языке появилось в 1959 году, второе — в 1968 (оба — в переводе Н. Л. Трауберг и М. И. Былинкиной), сделанном по изданию: Miguel Angel Asturias. «El senior Presidente», Buenos Aires, 1952.

— Бьем-бьем-бьем! бьем-лбом, бьем-лбом! — били-били-лбом! — белым лбом… бьем… бьем!.. — били колокола, ранили слух, луч сквозь мглу, мгла сквозь свет. — Били-бьем! Би-ли-бьем! Бьем-бьем… белым-белым лбом… бьем! бьем! бьем!

Изо всех харчевен по широким, как море, улицам сползались нищие под холодную сень Портала, оставляя позади одинокий, мрачный город.

Они появлялись на площади, когда на небе проступали звезды, и проводили ночь на ступенях Портала, объединенные одной лишь нищетой; переругивались, негромко бранились — сквозь зубы, смачно, злобно, — толкались, швырялись комьями земли и мусора, яростно огрызались. И не было им ни сочувствия, ни крова. Ночью они укладывались порознь, не раздеваясь, а спали, словно воры, спрятав под голову драгоценную свою котомку, набитую собранным за день добром — объедками, рваными башмаками, горсткой рисовой каши в обрывках газет, огарками, апельсинами, гнилыми бананами.

На широких ступенях, спиной к площади, они подсчитывали монеты, пробовали на зуб, что-то бормотали, перебирали свои куски и подобранные где-нибудь снаряды (другими словами — камни, а то и ладанки) и целиком, чтобы никто не видел, проглатывали черствые корки. Они никогда не делились друг с другом: нищие — скряги, им легче собаке бросить, чем отдать товарищу.

Наевшись, они завязывали остатки в узелок, накрепко прикручивали его к животу, валились на бок и засыпали. Сны у них были грустные, беспокойные — тощие свиньи являлись им, и тощие бабы, и драные псы, и какие-то колеса, и призраки святых отцов шли в собор на отпеванье, и мутную луну распинали на промерзших костях. Часто среди ночи их будил крик дурачка — ему мерещилось, что он заблудился на площади. Нудили шаги ночного патруля, тащившего в тюрьму политического преступника, и причитания женщин, вытиравших за ним кровавые следы мокрыми от слез платками. Будил громкий храп шелудивого калеки; будили пыхтенье и плач брюхатой глухонемой; будили всхлипыванья слепой старухи, которой снилось, что она болтается на крюке, как туша в мясной, облепленная мухами. Но крик дурачка был хуже всего. Он раскалывал небеса. Утробный, протяжный, нечеловеческий вопль.

Под воскресенье в это странное общество приходил пьяный. Во сне он по-детски всхлипывал и звал мать. При этом слове, которое в его устах звучало и кощунственно и жалобно, дурачок вскакивал, испуганно озирался и, перебудив всех, горестно вторил рыданиям пьяного.

Лаяли псы. Бранились нищие; кто посвирепей — вскакивал и пытался навести порядок. «Тихо, полицию кликнем!» Но полицейских сюда не заманить. Тут штрафа не выжмешь. Вопли дурачка перекрывал крик Колченогого: «Да здравствует Франция!» В конце концов это стало любимой забавой нищих: почти каждую ночь хромой мерзавец орал, подражая отсутствующему пьяному; Пелеле[1], дурачок, вздрагивал при каждом крике, а люди, свернувшиеся на обрывках одеял, смотрели, как он беснуется, отпускали крепкие словечки и захлебывались от смеха. Не глядя на жуткие лица, ничего не видя, ничего не слыша, ничего не понимая, обессилев от рыданий, он засыпал. И немедленно его будил крик Колченогого:

— Мама-а!

Пелеле испуганно таращил глаза — так просыпаются люди, которым приснилось, что они сорвались в пустоту. Он сжимался, корчился, весь — живая рана, и снова из глаз его текли слезы. Понемногу он затихал, свернувшись комочком, но в потревоженном мозгу долго копошился ужас. И когда он наконец засыпал, другой голос будил его:

— Мама!