В это же время являлись мальчишки. Почти лишившие дара речи, они неуклюже переминались с ноги на ногу, дрожа, как бабочка в сачке, и приходили в себя только на улице. Эти — ничего. Смирные. Пятнадцать лет. «Спокойной ночи». — «Не забывай». Гадкий вкус во рту, будто червей наелся (а раньше, когда шел сюда, это пахло подвигом и грехом!), и сладкая усталость, как после приступа смеха или занятий акробатикой. Ох, хорошо на улице, подальше от вонючего борделя! Они кусали воздух, как свежую траву, и любовались звездами, лучами собственной силы.
Потом приходили серьезные клиенты. Почтенный делец, пылкий и пузатый (астрономическое брюхо!). Приказчик — обнимает, словно шелк отмеряет! Врач — будто сердце выслушивает! Газетчик — опять в долг влезет! Адвокат, вульгарный, трусливый и какой-то домашний, как кошка или герань. Провинциал — молокосос. Чиновник — сутулый и нудный. Буржуа с одышкой. Скорняк, пропахший овчиной. Богач, поминутно трогающий украдкой цепочку, и бумажник, и часы, и кольца. Аптекарь, более молчаливый и спокойный, чем парикмахер, но не такой внимательный, как дантист.
К полуночи шел дым коромыслом. Мужчины и женщины испепеляли друг друга губами. Поцелуи — похотливое, слюнявое чавканье — сменялись укусами, откровенности — побоями, улыбки — хохотом, а выстрелы пробок — настоящими выстрелами, если находились смельчаки.
— Вот это жизнь! — восхищался какой-то старичок, привалившись к столику.
Глаза его блуждали, ноги подгибались, а на лбу вздулись пылающие вены.
И, все больше распаляясь, он спрашивал собутыльников:
— А могу я вон с той пойти?
— Конечно! Для чего ж они здесь?
— А вон с той, рядом?.. Она мне больше нравится!
— Ну, ясное дело, и с этой можно.
Через комнату пробежала брюнетка, сверкая босыми ножками.
— А вот с этой?
— С какой? С мулаткой?
— Как ее зовут?
— Аделаида, а по прозвищу — «Свинка». Только на нее глядеть нечего, она с майором Фарфаном. Он, говорят, у нее постоянный.
— Ух и Свинка, как его обхаживает! — пробормотал старичок.
Девка охмуряла Фарфана, вилась змеей, близко смотрела на него, околдовывала глазами, прекрасными от белладонны, прижималась мясистыми губами (она целовала языком, словно марку клеила), тяжелой теплой грудью и круглым животом.
— Убери ты эту гадость! — шепнула она майору.
И не ожидая ответа (надо ведь поскорей!), отвязала шпагу и передала буфетчику.
Сквозь туннели слуха пронесся поезд криков…
Парочки танцевали — кто в такт, кто не в такт, — словно животные о двух головах. Мужчина, размалеванный, как женщина, играл на пианино. И у него и у пианино не хватало зубов. «Я человек нежный, деликатный, — говорил он, если его спрашивали, зачем он красится, и добавлял, для ясности: — Друзья зовут меня Пепе, а мальчики — Виолеттой. Ношу я открытую рубашку, хоть в теннис и не играю, — для красоты, монокль — для элегантности, а фрак — для развлечения. Пудрой — ах, какое противное слово! — и румянами замазываю оспины, бросила в меня, проклятая, горсточку конфетти. А мне все равно, я и так хорош!..»
Пронесся поезд криков. Под его колесами, среди поршней и шестеренок, корчилась, держась за живот, пьяная баба, бледная, белая как мука, а слезы катились по ее лицу, смывая румяна и помаду.
— Ой, прида-а-а-а-тки! Ой, мои прида-а-а-а-тки! Ой, о-о-ой, при-да-а-а-а-тки! Придатки! Ой, придатки! О-о-ой!..
Все, кроме пьяных, побежали посмотреть, в чем дело. Женатые спешили узнать, не ранена ли она, чтобы уйти до при хода полиции. Другие испугались куда меньше и носились по комнате просто так, чтобы потолкаться. Группа вокруг женщины росла, а она все корчилась, выпучив глаза, вывалив язык. У нее выскочила вставная челюсть. Публичный бред, публичное сумасшествие. Кто-то захохотал, когда челюсть запрыгала по цементному полу.
Донья Чон быстро навела порядок. Она примчалась из своих комнат (так, распушив перья и кудахтая, бежит наседка к цыплятам), схватила больную за руку и потащила ее волоком по полу до самой кухни, где, с помощью кухарки, ловко орудовавшей вертелом, запихнула в угольный погреб.
Воспользовавшись суматохой, престарелый поклонник Аделаиды похитил ее у майора Фарфана, который так напился, что ничего не замечал.
— Никакой совести у людей, а, майор Фарфан? — восклицала донья Чон, вернувшись из кухни. — Лопать да валяться у нее придатки не болят! Что вы скажете, если у вас перед боем солдаты начнуть орать — у меня, мол, болят…
Пьяные заржали. Они хохотали долго, словно коврижку выплевывали. Хозяйка тем временем обратилась к буфетчику:
— Хотела я вместо этой стервы новенькую приспособить, из тюрьмы которая. Ох и не везет!
— А какая хорошая была!..
— Я лиценциату прямо сказала, пускай мне прокурор деньги вернет. Что я, дура, десять тысяч ему ни за что давать, сукину сыну?
— Да уж это!.. А про лиценциата вашего я давно знаю, что дрянь.
— Ханжа собачья!
— А еще образованный!
— Ну, меня вокруг пальца не обведешь! Тоже, умники нашлись! Хамы толстозадые, вот…
Она не кончила фразы и поспешила к окну — взглянуть, кто стучит.
